ВЕРА: О ВРЕМЕНИ И О СЕБЕ

17 марта 2017 - Администратор
article97336.jpg
Приглашаем всех читателей ближе познакомиться с автором, публикующимся у нас под псевдонимом Вера. Здесь вы сможете прочесть очерки поэта, а также избранные стихотворения. Всем приятного прочтения!
 
 
ЛИСТАЯ   КАЛЕНДАРЬ   ВОСПОМИНАНИЙ  ПОД  ШОРОХ  УХОДЯЩИХ ТИХО ДНЕЙ.
О времени и о себе
 
Моё детство, отрочество, юность и вся дальнейшая жизнь связаны с полевой, лесной и дорожной Россией, с Россией деревенской, исконной, глубинной.
Все мои родственники -  или учителя (преподаватели средней и высшей школы), или врачи -  люди самых важных и нужных для народа профессий - просветители и гуманисты традиционно русской закваски, где прежде всего ценились профессионализм, трудолюбие, верность избранному делу, порядочность и интеллигентность- качества, которые в современной жизни как-то отошли на второй план.
Если вспоминать своё детство, то я не могу сказать о нём словами А. П. Чехова: «В детстве у меня не было детства», хотя было много труда, бытовой неустроенности, может быть, излишней строгости со стороны отца, бывшего фронтовика.
Моя мама - директор школы - , во время войны эвакуированная из –под Ленинграда, была всегда занята то хозяйственной деятельностью, то строительством. Одних только дров для отопления школы надо было заготовить сотни кубометров, причём и пилили, и кололи, и прикладывали эти дрова сами ученики и мой отец – тоже учитель нашей школы. Мама даже до конца не могла воспользоваться своим декретным отпуском - всегда поджимали срочные дела, и приходилось выходить на работу раньше положенного срока.
Можно считать, что меня, младшую, вырастили всем миром: в основном старшие сёстры, мама, и даже сердобольная соседка принимала в этом участие.  В детстве по меньшей мере у меня было три мамы, и каждая оставила свой след в моём сердце и памяти.
В раннем детстве моя свобода ничем не была ограничена (хорошо это или не очень, сейчас не знаю), но тогда это мне как раз подходило: этой своей свободой я пользовалась в полной мере. Стихией моей была улица и всё вокруг. Летом в майке и трусиках целый день бегала на солнце и загорала до черноты, так что сверкали только белки глаз, благо была смуглянкой, и загар хорошо ложился на кожу без всяких последствий.
 
 
Вольная жизнь в деревне давала большие преимущества. Нашим домом были и лес, и речка, и  овраги с румяной  клубникой, и полевые дороги среди колосящихся полей с краснеющей возле электрических столбов на полянках особенно крупной и сладкой первой земляникой, и хрустальные родники, и вообще всё это многоцветное  травяное раздолье, где, казалось, можно было парить, как птица.
Банальность, но поэты, по-моему, рождаются и должны рождаться в деревне, по крайней мере, среди  свободного пространства природы, которую можно наблюдать и любить бесконечно.
Интересно, что и родилась-то я в лесу, под кустом орешника (по календарю друидов- это именно моё дерево). Мама чуть – чуть ошиблась в сроках моего рождения: считала, что я должна  была появиться на свет несколько позже, и поэтому они с отцом спокойно пошли в лес за орехами, и вот тут-то случилось неожиданное: маму прихватило так, что она не могла и шагу ступить. Решили рожать прямо в лесу, отец соорудил постель из веток орешника и лапника. И вот так в лесу, под кустом орешника, я и появилась на свет. Это семейное предание передавалось потом, как говорится, из уст в уста , и ,конечно, я была его несомненным « героем» : в этом виделся какой-то впечатляющий  знак судьбы.
В детстве я ,наверное, полностью была удовлетворена своей жизнью, хотя вряд ли понимала это. Улица меня опьяняла, учила жизни на свой манер, иногда давала тумаки и подзатыльники. Разные события , происходящие на ней, радостные и печальные, притягивали меня необыкновенно.
Религиозные праздники, шумные,  весёлые, когда безудержная лихость выплёскивалась из домов прямо на улицу с песнями и плясками под гармошку, с разгорячёнными лицами множества людей, собирающихся со всей округи, с неизменными драками подвыпивших мужиков - всё это было необыкновенно удивительно и интересно.
Те же похороны с их печальной обрядовостью, с теми же, но уже почти не узнаваемыми от горя людьми, с их иногда непонятными мне разговорами и поступками заставляли меня рано задумываться над жизнью, такой разной в её естественных проявлениях.
Ведь человек, вероятно, больше всего и раскрывается в этих пороговых состояниях жизни и души:
неудержимой радости или безудержного горя. Тогда ещё русская деревня была многолюдной и живой, и ясно можно было увидеть и ощутить её крестьянское начало, привыкшее больше жить по законам природных явлений, а не по устанавливаемым людьми правилам, далёким от этой жизни.
Если  не любовь, то какой-то душевный настрой к литературе проявился у меня очень рано, как только научилась читать, лет в пять. У отца - тоже преподавателя литературы и языка- был свой шкаф любимых книг, на который я всегда посматривала с интересом. Перехватив однажды мой горящий от нетерпения взгляд на заветную полку, мама строго сказала, что  читать  эти книги мне ещё рано, хотя в то время меня больше привлекали их яркие красочные обложки. В своё время я до них добралась: это была в основном классика: Тургенев, Толстой, Достоевский, Гончаров, Пушкин в разных изданиях, Лермонтов, Некрасов, Лесков, Есенин и пр.
Способности к сочинительству вспыхивали и пропадали под ворохом самых разных впечатлений. Как-то, сидя на тёплой печке и глядя сверху в окно на кружение снежинок (была зима) написала своё первое стихотворение лет в пять, но мне оно не понравилось: слишком велика была разница между  восторгом жизни, который я в этот момент  ощущала, и тем, во что потом это вылилось.   «Критическое сознание» во мне присутствовало всегда. Как-то после похорон деда, который жил в соседней деревне, откуда пришлось добираться домой по глубокому снегу, бездорожью, в санях, с возницей, местным мужиком, чтобы не заблудиться (ехали глубоким вечером), написала   позднее рассказ об этих похоронах, который мама послала потом  своему брату - доценту,   заведующему кафедрой математики, а моему дяде из Омска, который не мог по каким-то причинам приехать на похороны. До сих пор жалею, что этот мой первый рассказ не сохранился.
Очень привлекал меня в раннем детстве роман А.С. Пушкина « Евгений Онегин». Смысла этого «взрослого» произведения я тогда, конечно, до конца не понимала, притягивала какая-то лёгкая музыкальность, игривость  строк. Годам к 12 я уже знала наизусть добрую половину романа.  Непринуждённое изложение, изящество выражений ласкали мой слух. Некоторые строчки могла повторять по нескольку раз, вслушиваясь в магическое  звучание фраз:
«Мой дядя самых честных правил,
Когда не в шутку занемог,
Он уважать себя заставил
И лучше выдумать не мог.
Его пример  другим наука;
Но, боже мой, какая скука
С больным сидеть и день  и ночь,
Не отходя ни шагу прочь!
Какое низкое коварство
Полуживого забавлять,
Ему подушки поправлять,
Печально подносить лекарство,
Вздыхать и думать про себя:
Когда же чёрт возьмёт тебя!»
О неком эпатаже, как бы сейчас сказали,  мыслей молодого Онегина, этакой фривольности главного  героя я тогда догадаться, конечно, не могла, но сама ситуация, манившая загадкой смысла, и какой-то особенный, необычный герой возбуждали во мне любопытство.
А жизненные интересы у меня в ту пору были самые детские: ходили с подружками в лес за ягодами (самое приятное было то, когда брали с собой старшие по возрасту). Набрать надо было целый бидон, а потом, по совету старших, уминать, трясти легонько этот бидон где-нибудь на пеньке. Иногда утрясали до трети бидона, а потом надо было обязательно добирать снова до самого верха - иначе позор. Я обычно была самой маленькой в этой компании и очень уставала даже в течение сбора, а уж смотреть на эту «уминку» было совсем нестерпимо. Хотелось хоть чуть- чуть посидеть на этом самом пеньке, набраться сил. Но куда там! Какое же это было испытание детскому терпению! Но всё-таки я не отставала от своих более старших подруг, а то ведь в другой раз могли и не взять. Лес у нас был довольно далеко от деревни, и одну родители меня, конечно бы, туда не отпустили.
Обычно летом же бегали на молотилку за село кататься на огромном колесе, верхняя точка которого почти упиралась в крышу. Сначала колесо долго и упорно раскачивали, потом, когда оно набирало нужную скорость, все быстро прыгали на свои места и ехали. Взрослые гоняли нас оттуда, но мы появлялись вновь. Мама не одобряла наших затей, но мы всё равно  тайком собирались в условленном месте. Однажды мама решила взять нас  хитростью и испугом.
 Как-то, когда мы  основательно раскачали колесо и расселись на нём (я тогда приблизилась почти к самой крыше), в проёме окна здания раздался страшный вой. Все быстро попрыгали вниз и побежали изо всех сил по дороге домой. Мне с самого верха прыгать было труднее всех (как я тогда не переломала ноги - не знаю), но всё-таки прыгнула и побежала догонять друзей. Сначала здорово отстала, а потом ,наконец, догнала всех. Бегала я тогда лучше любого мальчишки. Когда мама позади громко рассмеялась,  все застыли в оцепенении.
Были потом и походы в колхозный сад за вишнями, и пасхальные хождения по селу «христосоваться», и проводы покойников  с посещением поминок и прочие мои «вольности».
 
Маме  не нравились эти мои «хождения в народ», она внушала мне, что это неприлично, особенно мне, что я её подвожу, « порчу авторитет», но меня неудержимо тянуло на «подвиги».
Вместе с мальчишками лазили по окнам клуба, чтобы хоть одним глазком посмотреть взрослый фильм. Нас беспощадно стаскивали с окон и прилюдно стыдили, мне ,конечно, доставалось больше других: «Ну ладно это хулиганьё, а тебе-то как не стыдно: всё-таки директорская дочь, вот мы матери пожалуемся». Сколько раз я досадовала на  то, что родилась в учительской семье: и дома, и на улице, и, конечно, в школе я должна была быть образцом, примером во всём. Этого требовали и родители, и все окружающие. Эх, тяжела ты, шапка Мономаха!
Но самым желаемым и любимым местом для меня была наша сельская библиотека. Мне казалось, что там существует какой-то свой, особенный мир, и даже сам воздух с запахом книжной пыли, типографской краски от новеньких книг был необыкновенным. Книг тогда в сельские библиотеки привозили много и регулярно.
 Как всегда , робко и несмело я входила в это « святилище». Грузная и всегда чем-то недовольная библиотекарша не обращала на меня никакого внимания и только говорила:  «Поди, посмотри там что-нибудь сама на полках».  А мне только этого было и надо: теперь все эти богатства были целиком в моём распоряжении. Я могла часами перебирать книги на стеллажах, мне хотелось читать особо замеченные мной книги одновременно, « глотать» их поскорее, потому что такая возможность когда ещё представится. Особенно заманчивыми были для меня « взрослые» книги. Все детские к тому времени уже в основном были прочитаны. Попадали мне тогда в руки и греческие трагедии Софокла,  Еврипида, сочинения Шекспира, даже « Декамерон» Боккаччо - всё без разбора я читала прямо в библиотеке и ещё целую стопку  книг приносила домой. Мне, как самому усердному читателю, позволялось
многое.
 
Мама старалась следить за моим нравственным развитием, а отец, много рассказывающий мне о войне, иногда жестко, без всяких прикрас, несмотря на её возражения, говорил: « Она должна знать всё». Отец в семье был самым главным авторитетом.
И ,действительно, в свои детские годы я знала многое из того, о чём мои сверстники даже и не догадывались.
Позже, годам к 15 , у меня более чётко определились мои читательские пристрастия: Тургенев, Лермонтов, Пушкин, Блок, Бунин, Лесков, Фет. Проза Достоевского долгое время казалась мне какой-то затянутой, излишне пафосной, нереальной и даже истеричной.
 
Детская  литература в основном не представлялась мне интересной. Конечно, читала и М. Рида, и Ф.Купера, и М. Твена, и Д.Свифта «Путешествия Гулливера», и Д. Дефо «Приключения Робинзона Крузо», и « Дон Кихота» Сервантеса, рассказы Д. Лондона, Р. Киплинга и многое другое.
Очень яркие воспоминания детства - поездки к бабушке в деревню Гостёны Псковской области. Там меня сразу же поразили аисты - огромные белые птицы с чёрными маховыми перьями на краях крыльев и длинными красными ногами. Гнездо у них было на вершине высокого полусухого дерева, устроенное на большом колесе. Многие аисты собирались позади бабушкиного огорода, на небольшом болотце, рядом с полем. Они расхаживали важно и степенно по полю и, казалось, совсем не боялись людей. Я пыталась подползти к ним поближе, чтобы разглядеть, но они всегда замечали меня и, медленно расправляя крылья, поднимались и улетали.
Ещё у бабушки меня удивила баня, которая топилась по-чёрному (я даже боялась туда заходить), и  большая немецкая каска странной формы в шалаше в огороде. Бабушка использовала её в хозяйстве.
Когда мы с отцом ходили в лес, чтобы заготовить брёвна для ремонта крыльца, осматривая окрестности, я провалилась в какую-то глубокую яму. Потом, еле выбравшись оттуда, заметила ещё несколько таких же ям. Это были, как объяснил отец, солдатские окопы, все заросшие травой, крапивой и малинником, на котором ягоды были и крупнее, и ярче, чем в лесу, но пробовать их я не решалась.
В годы фашистской оккупации бабушкину деревню дотла сожгли немцы: искали партизан, и долгое время, даже и после войны, жители ютились в  землянках, вырытых в лесу, и бабушка тоже. После немцев мужики строили дома по очереди, и бабушке построили дом в свой черёд, хотя дед, её муж, умер задолго до войны, и она жила одна. Общие беды, видимо, крепко сплотили жителей деревни, и они жили как бы одной семьёй: наш приезд праздновали всей деревней, утром приносили молоко, ещё какую-то еду и даже обижались, когда мама предлагала им деньги. Меня это очень удивляло, в наших краях такого гостеприимства не было.
Самое яркое впечатление от Псковщины – наш семейный поход из бабушкиных Гостён к Пушкину, в Михайловское. Если идти напрямик (а отец знал там все дороги), то Пушкинские Горы и Святогорский монастырь, у стен которого были похоронены предки Пушкина и сам поэт, находились в 14км от бабушкиной деревни.
Мы долго шли по дорогам, где совершенно не встречалось людей. Все деревни по пути были сожжены войной, о их прежнем существовании напоминали только сады: обычно 3-4 яблони и заросли вишни. Мы останавливались возле них, ели эти горькие послевоенные ягоды и шли дальше.
В Пушкинских Горах искупались после долгой дороги в красивом озере. Озёр на Псковщине, больших и малых рек и речушек множество. Также неотъемлемую часть пейзажа составляют камни - валуны по обочинам дорог, на кромках полей, оставшиеся  от прошедшего здесь давным-давно ледника.
Постояли возле скромной могилы Пушкина, вошли в Святогорский монастырь.
 
 
Там как раз отпевали покойника, и было много женщин в длинных черных одеяниях. Теснота была такая, что в ней я потеряла родителей, запуталась среди длинных тёмных юбок; ещё, конечно, пугал и гроб с покойником, стоящий на возвышении - всё это показалось мне жутким, и я громко заплакала. Тут же на меня со всех сторон зашикали какие-то страшные старухи, и мои бедные родители, схватив меня в охапку, покинули этот строгий монастырь. Мне было грустно: встречу с Пушкиным я представляла  иной.
Но настроение моё улучшилось после путешествия по Пушкинским Горам: отец встретил там своего бывшего товарища, директора местной школы. Он показывал нам свой прекрасный сад, а потом прямо от Святогорского монастыря по еловой аллее парка, довольно тёмной и мрачной, мы пошли в Михайловское. Оно ослепило нас солнцем и зеленью. Побывали в крохотном домике няни Арины Родионовны, пропахшем сухими травами и цветами, в скромном доме самого Пушкина, в его кабинете с большим письменным столом, тёмными кожаными креслами и кроватью с пёстрым пологом.
Побродили по парку, посмотрели на скамью Онегина, с высокого холма увидели реку Сороть.
 
 
Об этих краях прекрасно писал К. Паустовский, что ни одно из увиденных им в разных уголках нашей страны мест не обладает такой лирической силой, как Михайловское. Думаю, что что-то подобное испытала тогда и я: этот необыкновенный простор над Соротью и зелёные заливные луга окрест рождали какой-то необыкновенный прилив чувств.  До сих пор стоит у меня перед глазами этот пейзаж. Пожалуй, это было самое главное моё впечатление от пушкинских мест. Очень хотелось бы вернуться туда ещё и уже более осмысленным взрослым взглядом посмотреть на эти, в общем-то родные, для меня места.
Потом началась для меня учёба в средней школе, от которой у меня остались далеко не лучшие впечатления: полуголодное существование в интернате (воровство, кумовство процветало тогда  и при социализме, может быть, только в более мелких масштабах); какое-то нелепое высокомерие (скорее чванство), невежество и грубость большинства учителей, свойственные, наверное ,многим провинциальным городам: я - хозяйка, творю, что хочу, а вы подчинённые.  
 
Есть у нас, русских, такая черта: угодливость перед начальством и полное пренебрежение по отношению к подчинённым. Может быть, эти люди и не  были такими уж плохими, но само их воспитание или отсутствие такового, социальные ориентиры нацеливали их на это. Трудно сказать.
 Перед окончанием школы наша классная руководительница спросила меня: « Ну, ПавлОва, куда поступать будем? В пед, конечно?- Только не в педагогический,- сказала я запальчиво. Моя «многоопытная» воспитательша только снисходительно улыбнулась: они всегда всё знают заранее. С детства я мечтала о журналистике. Путешествия в разные страны, экзотическая природа, встречи с необыкновенными людьми (так я тогда себе это представляла)- всё казалось притягательным с высоты моего парящего воображения. Потом я узнала, что прежде чем поступать на журфак, нужно было отработать не менее трёх лет на любой работе - так страна Советов призывала нас познавать жизнь. Бессмысленно терять три года этой самой жизни казалось мне непозволительной роскошью. Так я и пошла в педагогический.
Вопреки всему, институт стал для меня самым интересным и желанным местом. Учёба не доставляла мне особенного труда, умные и талантливые преподаватели, с которыми было приятно и интересно общаться (многим предложили потом работать в московских вузах), остались в памяти на всю жизнь. Некоторые лекции, например о той же поэзии А. Фета, были настоящими праздниками души. Литературу я любила по-прежнему больше всего.
Почти все сессии  сдавала только на «отлично», получала повышенную стипендию, состояла в учебной комиссии факультета и пр. Сам процесс познания доставлял мне удовольствие. Правда, было иногда даже досадно: какой же я студент - ни одного не только экзамена, даже зачёта не пришлось пересдать. Мне хотелось испытать эту студенческую жизнь в  полной мере. О будущем я тогда не очень задумывалась.
Прекрасные отзывы преподавателей, их характеристики о моей склонности к научной работе, которые я слышала постоянно, работа над дипломной, блестящая её защита, награды, лучшие рекомендации - всё укрепляло меня в уверенности, что я должна и имею все данные и возможности обучаться  в аспирантуре и потом идти далее по научной стезе. Мой научный руководитель уже определил мне дальнейшее место учёбы - Петербург.
Но события в семье, трагические и тяжёлые, нарушили все мои планы: сначала, почти не болея, в 37 лет умерла моя любимая сестра Нина, потом тяжелейший инсульт свалил отца, и через год после смерти дочери он тоже умер в 64 года. Так, в одночасье, можно сказать, не стало нашей большой и дружной семьи. Мы с мамой выбивались из сил, помощников у нас не было: заготавливали вдвоём сено на зиму для коровы, я колола дрова, иногда по 15-20 куб., копала огромный огород. Всё это делалось вручную, каких-то приспособлений, облегчающих труд, тогда ещё не было. Привычные орудия труда: коса (иногда ещё и не битая, сама не научилась отбивать), колун и топор, лопата.
С мечтой об аспирантуре пришлось расстаться: маму было жалко оставлять одну (в то время она уже вышла на пенсию), да и сама я никак не могла смириться с этими потерями: какое-                          
то опустошение наступило в душе, и помощи ждать было неоткуда. Положение ещё усугублялось и тем, что школа находилась в 5-ти км от дома, и большей частью это расстояние в оба конца мне приходилось преодолевать пешком. Особенно тяжело было зимой: заносы были такие, что порой выбраться даже за околицу деревни было трудно - снега наметало по пояс. А в школе уже на пороге ждала строгая директриса, опоздание даже на 5-7 минут считалось « преступлением» и тут же докладывалось вышестоящему начальству, хотя все свои вынужденные опоздания я потом отрабатывала после уроков  в пятикратном и более размерах.
Да, это был уже не институт «благородных девиц», а голимая правда реальной жизни. Спасали только работа и дети, с которыми у меня не было никаких проблем. О деревенских детях можно было бы говорить особо, но это тема уже другого разговора.
Здесь я встретила и своего будущего мужа, он приехал в  деревню тоже по распределению по окончании художественно - графического ф-та Московского института. Как-то он пожаловался мне на деревенскую жизнь. Я ему отвечаю: « А у меня сегодня радость.- Какая же, позвольте спросить?- Урок в 9-ом классе по Гоголю, « Мёртвые души». Позже он мне признавался, что иногда, стоя в коридоре за дверью, слушал мои уроки. Эти уроки, действительно, были для меня праздником, какой-то отдушиной для сердца.
Так сошлись наши пути, и мой коллега по работе стал для меня на всю жизнь самым любимым, верным другом, советчиком и единомышленником. Год назад справили свою Рубиновую свадьбу- 40 лет своей совместной жизни, которые пролетели, как один миг.
В дальнейшем он стал директором школы, ещё до него мне тоже предлагали директорство, но я неизменно отказывалась: не люблю бумажные дела, а уж сейчас они буквально захлестнули наши школы. Работы было, как и у моих родителей, невпроворот: за мужем было школьное хозяйство и прочие бумажные потоки - на мне весь учебно-воспитательный процесс. В школе постоянно проходили показательные мероприятия, обмен опытом и пр. Мы с мужем часто интегрировали свою работу: совместно создали школьный музей детских скульптур из папье-маше, в основном на литературные темы, организовали детский театр, пьесы для которого я писала сама, а декорации, маски для героев делали сами дети под руководством мужа. Выпускали свою школьную газету «Зеркало».
 
     
         
                
                      
    
 Чего там только не было! Материалы к юбилеям писателей, детское творчество (и поэтическое, и художественно), дискуссии на школьные темы, интервью с участниками ВОВ, с бывшими учениками, прошедшими военную подготовку в армии, сатира и юмор наших авторов, «Бестолковый словарь» и пр. Материалы газеты шли в библиотеку, где их читателями были практически все жители села. Школа не только обучала детей, но занималась просветительской деятельностью населения, фактически стала культурным центром села.
Наши ученики всегда занимали призовые места на художественных выставках, смотрах, поэтических конкурсах.
 
 
 
Я до сих пор не знаю, существовало ли во мне это призвание - быть учителем, но работа с детьми, даже с самыми трудными, была для меня радостью и иногда даже спасала в трудные моменты жизни. Дети всегда были для нас с мужем и помощниками, и    единомышленниками.
Кроме школьной работы, я приобрела, наверное, в течение жизни и вторую профессию:  30 с лишком лет постоянно писала очерки о людях села, причём самых обычных и порой даже не столь заметных: учителях, почтальонах, колхозниках, врачах, рядовых работниках сельсовета, председателях колхозов и пр.   
 Не раз меня приглашали работать и в штат редакции, но мы уже окончательно обосновались в школе, в своей деревне.
Серьёзно стихи начала писать довольно поздно, лет в 27.В нашем институте некоторые студенты посещали литстудию « Золотые ворота», выступали со своими стихами на студенческих вечерах. Их «самодеятельное» творчество вызывало у меня только недоумение: таким поэтом я быть не хотела. Уже тогда я понимала, что в обществе, настроенном на советскую идеологию, никакой свободы слова, особенно в творческом его понимании, нет и быть не может. А писать ради карьеры, жертвовать своими убеждениями, говорить о том, что тебе навязывают откуда-то сверху, я и не хотела, и не умела. Считала это дело если и не преступным, то достойным презрения. Вот и думаешь иногда сейчас, как изменились времена и люди. Мыслила  я, конечно, тогда несколько категорично, наверное, в силу молодости.
Но настоящим потрясением для меня в поэзии стали «тихие лирики»: Соколов, Жигулин, Горбовский, Казанцев, Передреев, Рубцов, Чухонцев. Открыл для меня их критик Кожинов, к сожалению, уже давно умерший.
« Боже мой, оказывается, у нас есть настоящая поэзия, а я о ней ничего не знала, поэзия об обыкновенном  человеке, его душе, поисках истины, без всякой откровенной идейной направленности»,- так думала я в то время.
Вот тогда и  родился мой настоящий интерес к поэзии, да и время менялось: запахло свободой.
 
 
Стихи я писала нерегулярно, от случая к случаю, в школе всегда было много работы, тем более мы были руководителями: ответственность за всё и вся лежала на нас. Но мало- помалу собралась книжка, которую я выпустила в 2008 году. Фактически она состоит из трёх: « Сиреневые сны», «От восхода до заката», « На всех - одна судьба». Иллюстрации, обложку для этой книги нарисовали и оформили  муж и сын.
 Никогда не считала себя сколько-нибудь профессиональным поэтом: писала в основном для близких, знакомых людей о том, что меня волнует, трогает, тревожит мою память.
Моя первая книга довольно неровная: в ней есть стихи  и почти «ученические», и довольно зрелые. Сейчас собралась и вторая книга « Просроченный стих».
Мы с мужем работали в нескольких сельских школах. Каждый раз, приезжая на новое место, обязательно знакомлюсь с окрестностями: летом объезжаю их на велосипеде, зимой - на лыжах.
Много повидала на своём веку  заброшенных пустынных деревень с забытыми могилами, зарастающими травой и быльём, с вековыми яблонями в садах, обрушенными колодцами, наверное, и не сосчитать. Но сколько в них поэзии истинной, грусти, ностальгии о прошлом, о чём-то большом, потерянном безвозвратно. Всё время, отправляясь в такие поездки, вспоминаю И. Бунина, как в годы предвоенной разрухи объезжал он на коне разорённые  «дворянские гнёзда», прощался с уходящей Россией.
Поэтому «деревенская» тема у меня, пожалуй, самая важная. Конечно, природа - никогда не могу быть к ней равнодушна. Но природа часто не самоцель: это или фон чего-то очень важного, что хочется сказать людям, или метафорический символ, или некий способ познать через природу себя, человека вообще, почувствовать связь всего сущего на земле.
О моих родителях, сыгравших благотворную и, наверное, самую важную роль в моей жизни, становлении характера, хотелось бы сказать особо. Мать и отец поженились во время учёбы в Новгородском пединституте. Стали работать в одной школе, в посёлке Торковичи Ленинградской области. Вскоре отца взяли в армию - мама осталась одна с грудным ребёнком на руках. Чудом удалось ей эвакуироваться из этих мест почти под постоянной бомбёжкой немецких самолётов. Отец уже был на войне.
К 90-летию матери я написала большой очерк о её долгой и необыкновенной жизни. О боевом пути отца рассказано в книге Ю. Опарина « Память сердца». Некоторые отрывки из моего очерка «Такая долгая жизнь» хотелось бы представить здесь.
           
 
Фрагменты очерка «Такая долгая жизнь»,
 написанного к 90-летию моей матери, Павловой Анны Алексеевны.
 
                                                                                                                                                                                                                                                                                                                     
            Жизнь наших родителей, да и наша тоже, ежедневно и ежечасно  опровергала усиленно навязываемую нам сейчас сладкую сказку об изобилии, падающем с неба. За каждый, даже малый жизненный успех, крошечное благополучие, глоток личной свободы, приходилось платить тяжёлым, часто неблагодарным  и неоцененным по достоинству трудом, терпением, необходимостью нервами и  здоровьем отстаивать неизменность своей жизненной позиции и просто человеческое  достоинство.
            И всё-таки мама выстояла и, если бы не слепота, то и сейчас вела бы, как говорят, активный образ жизни. И я снова и снова спрашиваю себя, что же помогло ей, нашей матери, женщине совсем не богатырской силы, героического характера, выдержать этот суровый поединок с жизнью?
            Конечно, крепкое от природы физическое здоровье, закалка постоянным деревенским трудом (попробуй-ка от зари до зари вязать снопы на крестьянском поле), оптимистический склад характера, умеренность в страстях и пристрастиях. Но было что-то ещё, вероятно, самое главное, что не поддаётся простым подсчетам рационального ума.
            Моя мама принадлежала к поколению, которое долгое время отлучали от религии, церкви. Активная комсомолка, непременная заводила и участница многочисленных смотров художественной самодеятельности и агитбригад, она искренне утверждала, что комсомол дал ей путёвку в жизнь, помог реализовать свои возможности, не сомневалась в правильности указанного социалистическими вождями пути. Но близость к природе, жизни простого народа, безукоризненная честность, душевная чистота и чуткость не позволили ей превратиться в этакого идейного монстра, который, повинуясь указанию вседержащей руки, опьянённый значительностью порученного ему дела и своей значимостью, с яростью пса, желающего заслужить одобрение и подачку хозяина, сметает всё на своём пути, хрустит костями более мелких собратьев, оправдывая себя тем, что на пути к большой цели не может быть колебаний и сомнений.
             А стихией матери была песня. Она пела всегда: в радости и горе, за работой и в короткие минуты отдыха, на школьных и семейных торжествах и на колхозных праздниках. Люди просили её об этом. Я с раннего детства запомнила её песни: «Среди долины ровныя», «Славное море – священный Байкал», раздольно грустные ямщицкие  «Степь да степь кругом…», героические «Гибель Варяга», некрасовские «Что ты жадно глядишь на дорогу?», «Средь высоких хлебов затерялося…», любимую лермонтовскую «Выхожу один я на дорогу» и много-много других.  Может быть, эта мысль покажется кому-то кощунственной, но для матери русская песня была своего рода молитвой, в магическом звучании которой заключалась живительная сила любви, страданий и веры десятков поколений русских людей, которая очищала и питала духовное здоровье матери, возносила её на какую-то неведомую ей самой высоту…
         «Есть сила благодатная
         В созвучье слов живых,
         И дышит непонятная
         Святая прелесть в них».
Неслучайно одним из первых, ещё незрелых моих стихотворений было «А мама поёт…»
       А мама поёт неизбывно,
                                                  глубоко,
       На свет вырываясь из тьмы,
       Из этих напевов далёких
       Мои горизонты видны.
       Мои перевалы, обрывы
       И хрупкой надежды мосты –
       С годами сильнее призывы
       Не взятой тобой высоты.
       И стыдно за стоны на случай,
       За чувств обмелевший прибой
       Пред этой святою, горючей,
       Тяжёлою русской слезой…
Я измеряла свою жизнь её песнями, в которых жила не замутнённая ничем святая правда моего народа.
        И в горькие дни моей несуразной жизни, с сожалением глядя на мои страдания, мать говорила:
- А ты пой, пой, легче будет!
        Трудно передать словами отношение к матери и отцу их многочисленных учеников. И тут я вовсе не преувеличиваю, как это часто случается по-родственному.
Это было какое-то благоговейное уважение, которое с годами, кажется, становилось всё более значимым.
        На автобусной станции, просто на улице, в магазине ко мне подходили совсем незнакомые люди, справлялись о здоровье родителей, передавали приветы, рассказывали какие-то истории из школьной жизни, как-то необыкновенно оживляясь и преображаясь при этом, удивляя меня своей детской непосредственностью. Я по-хорошему завидовала им: сама я мало что могла вспомнить из своей школьной жизни в Юрьеве-Польском. Как-то, уже во время моего студенчества, преподавательница педагогики попросила нас написать об учителе, оставившем неизгладимый след в нашей памяти.  Я писала о своей матери. Наверное, педагогичке хотелось, чтобы мы написали об учительском мастерстве, каких-то особых приёмах наших учителей. Но я писала не об этом, хотя мать следила за современным состоянием образования, стараясь делать свои уроки методически разнообразными. Помнится, повсеместно практиковали комментированное письмо, что-то ещё. Всё это было на уроках матери, но запомнилось почему-то другое: как она читала Некрасова, как заразительно смеялась в ответ на какую-нибудь нелепицу очередного грамотея, смеялась там, где другой, наверное, стал бы сердиться или возмущаться. Пронзительной болью за судьбу русского народа отзывались в нас строчки Н.А.Некрасова, читаемые матерью как-то по-женски мягко и сострадательно. Но глубоко и проникновенно «гремел» строчками лермонтовского «Бородина» отец:
          «И молвил он, сверкнув очами:
          «Ребята, не Москва ль за нами?»
        Умрёмте ж под Москвой,
        Как наши братья умирали!»
        И тут не было места обычной русской застенчивости, деревенской диковатости: прочитать любимые строчки у  доски, словно в бой,  рвались все. Сжимались детские кулачки, а голосок звенел святым чувством «постоять головою за родину свою…»
        Отец буквально зажигал сердца. Особенно мальчишки наперебой рвались исполнить любое поручение своего кумира, любое желание бывшего фронтовика.
        И это был патриотизм самой высокой пробы, который не насаждался сверху бесчисленными и от частой повторяемости потерявшими  свой высокий смысл мероприятиями, а переливался из одной души в другую, как драгоценный бродильный сок, одухотворяясь личной верой и личным примером и вызывая в детских сердцах ответное чувство сопричастности тем временам и тем людям. И мать и отец (я только сейчас это понимаю) были людьми незаурядными, талантливыми, возможно, и  не осознававшими этого. Слушая восторженные рассказы их учеников, односельчан, я как бы смотрю на своих родителей со стороны и уже умудрённой зрелостью своей воспринимаю слова Виктора Астафьева из «Последнего поклона» о его первых сельских учителях, как «растворились они в памяти народа». Да, очень верно подмечено великим писателем: могут забыться имена, какие-то факты жизни, но сам облик, деяния остаются.
        Как-то в радиопередаче «Рассказы о театре» актёры Александр Калягин и Татьяна Доронина рассуждали о природе таланта. Прозвучала фраза, что талант – это душа, особенность человека откликаться на все проявления жизни. Такой вот особой душевной открытостью, поэтической окрылённостью  обладали  и  мои родители, хотя по складу своего характера это были совсем не похожие друг на друга люди.
         Пройдя с боями по бесконечным военным дорогам с Северного Кавказа, где он служил в армии, до Берлина, отец постоянно осмысливал и записывал увиденное, его очерки и стихи часто печатались во фронтовых газетах. Ещё, будучи студентом в Новгороде, он был зачислен в начинающие поэты, поэтому по окончании войны ему предложили остаться в Германии руководить офицерским клубом и одновременно писать документальную повесть о фронтовом пути бригады. Обещали перевезти в Германию семью, обеспечить хорошей квартирой. Но он всей душой рвался в Россию. Эта тоска по родине звучала в каждой строке его фронтовых писем. Весенние пейзажи с цветущими садами Германии только усиливали его тоску по Родине. И никакие здравые рассуждения о том, что жизнь в послевоенной разорённой России будет крайне трудной, не могли остановить его, надеявшегося на свою силу и молодость.  
        Такую же проникновенную любовь к природе, родным просторам чувствовала и мать. Природа, как и русская песня, была для неё одухотворённой стихией, где вольно парила её душа, освобождаясь от всего будничного, случайного, мелкого, высветляя истинную суть назначения человека.
        Так отчётливо, будто было это только вчера, вижу её, возвращающуюся из Иворовского сельского совета, куда часто она ходила по своим директорским делам, чтобы сократить путь, прямо через лес. Остановилась у окон дома в нашем маленьком зелёном дворике под цветущей белоснежной черёмухой. В руках большой пакет из газеты, разговаривает с кем-то. Я выбегаю из дома, заглядываю в пакет. Она разворачивает газету, кладёт на траву, и я вижу… жёлто-коричневые, все в каких-то причудливых складках увесистые клубни с голубовато-сахарными короткими ножками. Я с упоением рассматриваю эти невиданные мной раньше создания природы. А она, по-детски радуясь, говорит:
         - Сморчки это. Иду, смотрю: греются на солнышке, целая стайка, а у меня с собой ничего нет, хорошо хоть газета нашлась.
         Она счастливо улыбается,  вся такая лёгкая, светлая, будто пропитанная солнцем, всеми весенними ароматами и ветерками тех перелесков, по которым она шла, словно сказочная Купава из Берендеева царства.
         Мы стоим под моей любимой черёмухой, и она ласково осыпает нас своими лёгкими белыми лепестками.
         «Сыплет черёмуха снегом…»
         Она и сейчас осыпает меня тихим снегом благодарной памяти о тех счастливых днях  невозвратимой поры детства, где каждый день был насыщен удивлением и радостью, где всякое явление или событие освещалось тёплым светом присутствия мамы, её незримого участия.
 
В ЭТОМ МИРЕ МЫ ТОЛЬКО ПРИШЕЛЬЦЫ: ГОСТИ, СТРАННИКИ, ВЕДЫ, СКВОРЦЫ.
(Стихи, написанные в период с 2012 по 2017 год)
***
Шуми, черёмуха, усталостью вершин,
в твоих ветвях есть повод для обзора
и  долгих дум средь бледного простора
о неизбывной бренности картин.
Холодный ветер рвёт на паруса
твои одежды, осень замыкая,
и если здесь и есть подобье рая,
то миг короткий – час иль полчаса,
когда нам просияют небеса.
А дальше снова морок настаёт –
как повод для душевного расстройства –
чреда забот обыденного свойства,
давая мыслям свой привычный ход.
 
Вдали уж огрызается зима…
И выстилает путь, совсем не дальний,
и наши помыслы ничуть не идеальны:
что уголь не засыпан в закрома,
торчит в глазах колодою печальной
и дверь гнилая, сдвинувшись с петель,
рычит и воет, как подбитый зверь.
А мысль одна: дожить бы до весны,
когда страна гламурит и хохочет,
и бьёт в колокола…  А как захочет,
сдерёт с тебя последние штаны
под знаком и забот, и новизны.
 Но, впрочем, всё – привычная мура,
которая нас точит год от года.
Уж, видно, такова у нас порода,
которую не лечат доктора.
И Рильке, описав к Аиду путь,
лик Смерти начертал (не что–нибудь),
а Бродского мятежная душа
здесь каждый шаг подхватит не спеша,
впадая в эстетический запой,
что, верно, сделал бы и кто–нибудь  другой.
Но кто же наши меряет шаги,
что в ад ли, в рай ли направляют стопы:
больные ноги, грязь и сапоги-
всё в центре «упакованной» Европы?
А всё – таки – великая держава,
которая держать себя устала,
желая ношу тяжкую свалить
на всё ещё живую инвалидь.
Родного газа синий огонёк
всё удаляется как символ новой жизни.
- Стремитесь, дети, послужить Отчизне…
И мы старались, каждый сколько мог…
И Короленко как не вспомнить речи:
плывём без устали, а всё-таки далече…
 
Зато весна, весна… Какое благо:
тюльпана лист пробьёт осенний хлам,
и соберутся все мои «бродяги»-
шум, писк, и хлопанье, и гам –
все восклицанья радости при встрече…
Здесь каждый словом ласковым отмечен,
и человека голосу внимать-
для них всегда такая благодать!
Антропософия - прибежище для нас,
когда людьми и Богом позабыты,
мы плачем у разбитого корыта
и призываем свой последний час.
Но малая семья собратьев наших
сбирается у края бытия,
и пьём мы вместе из единой чаши,
нам мягким пухом кажется земля…
 
И счастлива в компании такой
себе я позволяю быть собой.
2014г.
 
КАРТИНКИ  ИЗ  ПРОШЛОГО, НАСТОЯЩЕГО И ЗАГЛЯДКИ В БУДУЩЕЕ.
Въехала в прошлое
всем существом и всем сущим…
Мне говорят: «Живи настоящим».
да где же его обрящешь?
 
Прошлое помню да живо так:
мерцает, что медный пятак.
Стоит перед глазами бабка,
одна жила,
ничего не нажила.
Купила гроб, поставила в сенях.
Идёшь - спотыкаешься,
к вечности приобщаешься.
Не хочешь, а пялишься,
смотри, говорят, провалишься.
Испугалась тогда:
молодая была.
Как же так? Заживо себя хоронить?
А сейчас думаю:
может, тоже купить?
заранее,
чтобы никого не беспокоить?
Да что это я? Всё про гробы да про гробы,
уж лучше бы про грибы.
В лесах бродила до вечерней зари.
Берёзки, дубки… - с каждым поговори.
Словно с друзьями - так их любила…
Можно было бы – жизнь там проводила.
Косить – тоже любила,
дрова колоть –
мужа бы не уколоть.
Всё говорит: «Жаловаться любишь».
Да что ж? Иногда и пожалишься,
а больше радуешься.
Не понимает,
а всё- таки  донимает.
Есть такие – уж не скажу упыри –
а с червоточинкою внутри.
Такие вот жуки – древоточцы –
дерево изнутри точат.
А выйдешь в поле и охолонешь…
Весь мир как на ладони:
сияет, блещет,
как мотылёк, трепещет.
Больно – то и не от чего,
а радости через край…
Откуда что и берётся –
и пусто, а наскребётся.
А настоящее –
время неподходящее.
Оно и не настоящее даже:
стоит на страже,
кого и чего – непонятно,
но… неприятно.
Людей не видно,
и на душе пустынно.
Все по домам сидят,
что делают – не знаю.
Скота нет – не обряжают,
вечер что ль провожают?
На улице, уж повторю, ни души,
только собаки лают,
свои свадьбы справляют,
то ль ругаются, то ль поздравляют
кого-то с годиной,
известно ведь – животина.
А люди все в ряд
у телевизоров сидят,
при свете синюшном
сосчитаешь подушно.
Чужие судьбы сличают –
свои не замечают.
Артистов вроде много и неплохие,
только у всех, можно сказать, одинаковая стихия:
эдак похоже –
что всё перепутать можно.
Ежели все эти картинки сплести,
то одна большая получится.
Только зачем уж мучиться?
Всё и так ясно:
до деревни Красной дойдёшь,
в царство царя Гороха попадёшь,
а там по накатанному пути
кати да кати…,
пока не надоест
и скука глаза не съест.
Хотела о прошлом,
А  тут и настоящее всплыло.
Хотя в прошлом радости – то больше было.
Поэтому и вспоминается –
одно за другое цепляется.
Вот и свила воедино
все эти картины.
И что ж получается?
Жить – то, выходит,- только маяться.
Вот такой получился ответ:
ни прошлого, ни настоящего нет.
Так, суета сует.
Из мелких деталек склёпано
да кое – как и заштопано.
Искорки радости
На фоне большой гадости.
Говорят, что жизнь – море бурлящее,
какое уж там бурлящее?
Уж ладно – не настоящее,
а в общем – то уж совсем ледащее.
Куда поведёт – только кормчие знают,
да и то навряд.
Орут невпопад
да руками машут,
будто бы поле пашут.
А о будущем и загадывать нечего:
дожить бы до вечера.
Если прошлого и настоящего нет –
каков ответ?
Сиди у печки и жди, -
когда петух  жареный клюнет –
очередную пакость подсунет.
Ну, да ладно, нам уж не страшно:
что до кладбища, что до пашни.
Всё одним цветом крашено,
в одной кадке заквашено.
Детишек вот только жалко:
ждут ведь чего – то
в этом болоте…
Есть и которые что – то там ищут…
Но об этом особая притча.
Февраль 2016г.
 
***
И белым пламенем палила
зима окрестные леса…
На то, что есть, на то, что было,
смотрели молча небеса.
 
Вороний клёкот отдалённый
задел верхушки тишины:
не встрепенулся ветер сонный,
лес не стряхнул остатки тьмы.
 
Расхристанно лежало поле
под гнётом набухавших туч,
как будто нехотя, невольно
скользнул по небу бледный луч.
 
И никого не согревая
и не пытаясь отогреть,
рябин испуганная стая
всё продолжала тихо тлеть.
 
Какой- то сон неразрешимый
старалась выдержать земля,
а он тянулся непрерывный,
тяжёл, как камень бытия.
 
Стихийной силою незримой
пейзаж ломало вкривь и вкось,
как будто падала картина,
земли расшатывая ось.
Декабрь 2014 г.
 
ЯВЛЕНИЕ ЗИМЫ.
Пришла зима. Рассыпала снега.
В пуховые колодцы опустила
все наши охи, вздохи да заботы
о  днях грядущих: не успели к сроку.
Теперь и дела: лазить по сугробам,
торить себе дороги и тропинки
в урочищах зимы, в садах безделья,
сезонных усыпальницах природы,
да ладить время, чтоб огрехи числить
в недавнем прошлом. Круче не бывает.
Когда- то говорили: « дум стремленья»,
А  нынче лишь: « прорехи бытия»,
которые и залатать не в силах:
повсюду уши ослиные торчат.
Зиме довериться - единственный исход…
Как благостно изношенному телу
остановиться где- то за селеньем,
в пустынном необжитом волчьем поле
и смотреть…
Вот  плавностью своей невыразимой
углы кривые, ветхий хлам древесный
зима беременем нежнейшим награждает.
На деревьях ещё клочками отзвуки метелей,
полотнища оборванных знамён,
но всё пустое ветром уносимо 
за тлеющий, как слиток, горизонт.
А здесь, под светом лунным,
всё чисто так, и снежно, крупнозвёздно.
Лишь лист кленовый, заброшенный неведомо откуда,
трепещет и роняет письмена,
как зёрна затерявшихся сказаний.
Здесь редкой праздности ещё не верит разум,
но вольная среди снегов и света
из вещих снов, одушевлённой яви
смотрю, как в одиночестве высоком
рождается союз Земли и Неба
без тяжести привычных нам усилий,
единым взмахом только струй воздушных.
Из ниоткуда перетекают, катят
небесных волн бурливые потоки
в тот край, где красота нерукотворна,
но откровенна родственному взору.
 
А небесный скульптор
уже другие вылепил картины.
Боже правый!
В такие дни творенья
довольно мне и маковой росинки,
а ты являешь целый мир к моим ногам!
Декабрь 2014г. Рождество
ЛУННЫЙ  СВЕТ.
Лунный свет зеленеет, разрезан, как дольки лимона.
То янтарной смолой обливает деревья в саду,
то сквозь дрёму ветвей светит яростным оком дракона,
я повсюду в саду по его отраженьям иду.
 
Он дурманит и дразнит меня нежно - розовым яблочным духом,
золотисто - карминною охрой по снегу горит,
словно плод, ощутим, прямо с дерева просится в руку,
надкуси его мякоть – узнаешь, чем сердце болит.
 
Я иду, будто скована этой оливковой тиной,
ощущая под пристальным взглядом чужого лица
то обманчиво скрытые глазу стальные глубины,
то в груди человечее сердце слепого птенца.
 
В лунатическом сне растворяются лица и даты,
только вехи пронизаны светом и ветром насквозь,
но куда ты идёшь? Нет конца этим лунным палатам…
 Всё , что чувствуешь ты, неосознанно прячется в ночь.
 
Чьи – то крылья свистят, рассекая туманную волочь,
и болота снегов налились этой лунной водой,
и неслышная здесь надвигается медленно полночь…
А над кромкой небес безмятежно клубится покой.
24 января 2016 г.
 
***
Он бросил писать, как бросают пить,
когда утешенья мало,
когда исчезает былая прыть
и крысы ползут из подвалов.
 
Он встал на дороге один на один,
готовый сразиться с тьмою,
но тьма расползлась из широких равнин,
окутав его с головою.
 
Он взглядом окинул и дом, и сад,
где мысли роились, как пчёлы,
где был он, как в детстве, невинно рад,
рисуя свои глаголы.
 
В груди тяжело шевелилась душа
и пробовать крылья хотела.
Как бабочка, в коконе тесном шурша…
И вдруг прорвалась…  Полетела!
 
Пока он с недвижным взглядом стоял,
она уже дом облетела
и пыль отряхнула с оконных рам,
где зеркальце тускло блестело.
 
Над нею струился тот хрупкий свод,
как волос её ребёнка,
и муха билась в дверной пролёт,
и плакала тонко- тонко.
 
О, как  здесь хотелось остаться ей
среди нежилого порядка
и долгие слушать рассказы вещей,
пометы узнав и закладки.
 
Пространство и время чертили круги,
дыханьем одним согреваясь,
былое и близкое – други - враги
лица её тихо касались.
 
И в верхнем, закатом горевшем окне,
паук уже ткал паутину,
а  жизнь трепетала на донышке-дне
сквозь пыльную солнца патину.
 
Но  ей возвратиться положено в срок…
Он там, на дороге, остался,
в  дешёвом пальтишке, озяб и продрог-
он с телом ещё не расстался.
Сентябрь 2012г.
 
 
БАЛЛАДА О ЩЕНКЕ.
Затоплю я камин,
стану пить-
хорошо бы собаку купить…
(И. А. Бунин).
 
Если рядом не осталось  друзей
и от одиночества хоть волком вой,
другом в общем-то может стать любой,
даже обшарпанный воробей
из природы заоконных вещей.
А у них появился щенок –
вечная путаница у ног,
досадный случай, помеха в работе,
одна из тысяч других забот.
Пригляделись ближе: цветок в корзинке,
глаза как начищенные ботинки,
не щенок - картинка.
Через неделю к сердцу пробил тропинку.
Средь нашего разнородья
и вдруг – такая порода!
С нищетой в обнимку сидели
и враз раз - бо-га – те – ли!
Теперь каждый день в доме праздник-
такой оказался проказник!
Чуть утро - ножонками по полу к ним топочет:
целоваться хочет.
Известно всем: нет у недели конца-
работай на дяденьку – подлеца,
работай до липкого пота,
не кончается эта забота.
Пока торопились, кричали, ели,
ничего замечать не смели.
Увидели после: глаза погрустнели,
корочкой носик, ничего не просит.
- Ну как же так, дорогуша?!
Послушай меня, покушай!
А ему всё хуже и хуже.
Леченье принял разумный, как Будда,
не чуял худа.
А  у отца именины сердца-
пят-ни-ца!
Конечно, изволил испить винца-
всё-таки: Пят-ни-ца!
В доме полнейший сумбур, кавардак,
каждый своё толкует,
только всё это всуе.
-Да ведь он умирает, Булька наш!
- Бабий шантаж!
Схватила, прижала к груди: «Да тише ты! Погоди!»
А он свою привычную принял позу:
семейный бонза!
И всё поучал, поучал, поучал…
Лишь Булька молчал.
Бабочка в груди его вспорхнула… затрепетала…упала…
Никто ничего не услышал-
не стало тише.
Пока порицал, требовал, словоточил,
остывал тельцем сыночек.
Не ведало сердце, любовью отпетое,
корыстью и ложью вовек не задетое,
что рука, одарившая хлебом,
любовь измеряет обедом…
БродИть наконец устал или брОдить-
тоска и юродство!
Ляпнулся на кровать – спать!
А утром – сплошное сиротство…
Время жить и пора умирать.
Осень 2011г.
 
СТАРАЯ  ДЕРЕВНЯ.
Марсианский пейзаж бездорожья,
чёрно – белые лики зимы:
то ли край, то ли только подножье
чёрно – белой, как зимы, страны.
 
Здесь, в деревне, безлюдной и нищей,
столько бед, что и не разгрести…
Только слышно над малым кладбищем
Шелестит вековое «Прости…»
 
Здесь живут, как расскажут, непыльно,
как в газете пропишут, в чести,
здесь собаки так смотрят умильно,
даже если и камень в горсти.
 
Вечерами мигают экраны
в одурманенном вьюгой окне,
и про все их душевные раны
им Малахов расскажет вполне.
 
Здесь безлюдная улица мается,
рассечённая лазером звёзд,
и всё крепче к домам прижимается
озверевший на воле мороз.
 
Но на улицу нос не высовывай,
каждый сам при своём уголке.
Только в печку поленца подсовывай
И  не думай: живи налегке.
 
Так само по себе всё и сложится,
в « мыльном сале» всю « правду» поют.
Ну, а если случай занеможится,
то для «скорой» дорогу пробьют.
 
Снова быль заструится привычная,
только б вовремя деньги несли.
Ну а эта тусовка столичная?
Что там брешут?... Господь их прости.
 
Жизнь заменит мерцанье экранами,
все чужою судьбою полны,
и окошки их кажутся ранами
на заснеженном теле зимы.
Январь 2012г.
              
НЕНАСТЬЕ.
Деревья – пароходы
вдоль улицы плывут,
деревья – пароходы
о помощи зовут.
И вётлы ваньки–встаньки
с огромной головой
в свои забили склянки
и подымают вой.
Скорей к земле прибиться
по хляби ледяной
и с головой укрыться
небесною полой.
Сечёт их непогода,
и не видать ни зги,
не слышно и народа,
о, Боже! Помоги!
- Бориса, мож, найдёте?
Он знает… твою мать.
- С чертями на болоте-
Чего его искать?
- Да не того Бориса…
и Глеба бы найти…
-Плывут они неблизко,
по Млечному Пути.
-Земля- то рядом, ёлки,
не надо и искать,
да только грязно, скользко:
ей нас не удержать.
И корни наши гнилы,
и сбиты якоря…
Знать, только до могилы
дотянет нас земля.
-Ох, холод пробирает
с макушки до корней,
никто нас не спасает-
по чарке что ль налей.
Деревья - тоже люди,
и всем, выходит, в прах?
Шатались мы, приблуда,
всё в тех же трёх соснах.
-Эх, жизнь моя - деревня-
берёзовая мать!
Ни леса, ни царевны,
а надо помирать.
- Да как – то стыдно, братцы,
середь села тонуть?...
- Тебя запишут в святцы,
осиновая муть.
- А кто ж за грех ответит?
Шумит, свистит пурга…
Молочные вы реки,
кисельны берега.
 
ЗАБРОШЕННЫЙ  ДОМ.
Как, деревня, зовут, величают тебя?
Я твой дом на окраине помню,
от тебя кой- какая осталась родня,
но не здесь - все живут отдалённо.
 
Он стоит на бугре, этот дом - нелюдим,
и окошки распахнуты в поле,
он никем не любим и никем не храним
на своём одиноком просторе.
 
Если снизу смотреть: то ли свадьба идёт-
окна все и душа нараспашку,
только где ж затерялся весёлый народ,
что плясал, разрывая рубашку?
 
Дом в окошки кричит: « Вот сейчас полечу!
Пусть-ка дали чуток пораздвинут.
Золотую по ветру пущу епанчу,
прямо к солнцу, крылатую, кину!»
 
Оглядишься  вокруг: нет людей здесь давно,
лишь деревья растут, словно дети,
без присмотра родных и без радостных снов,
под метели стенанье  да ветер.
 
Только старый бедняга, глухой инвалид,
иногда их от стужи прикроет
да в метельную ночь, когда сердце болит,
скрипом ставней своих успокоит.
 
И глядит, и глядит он в туманную даль…
Как собака, хозяина вспомнив,
Вдруг завоет, уткнувшись в косматый февраль,
Только дрожь пробегает по брёвнам!
 
Кто- то ладил его, вырезал «кострому»,
всё связал: и концы, и начала…
А теперь, одичавшему, тяжко ему-
жизнь по рёбрам его отстучала…
 
Да закройте, закройте же очи ему,
сам в себе он найдёт утешенье,
что смотреть ему в эту промозглую тьму-
нет в ней жизни и нет в ней забвенья!
 
Ну а если хозяин нездешний придёт
и « детишек» последних порубит,
чтобы плёвенький свой оснастить огород,
как и все « полноценные» люди?
 
Но ему ты, конечно, не вправишь мозги
не споёшь свои лучшие песни,
будет строить, тесать и забор возводить,
а людей-то в округе…- хоть тресни.
 
И закроется даль, что куда- то звала,
хоть печальна была и лохмата,
только всё- таки ею держалась земля…
Небогата? Да что ей, горбатой?!
 
Так закройте, закройте же окна ему,
как глаза мертвецу закрывают!
Что он смотрит в свою бесконечную тьму?
что он сердце моё разрывает?!
13 февраля 2016г.    
 
***
Всё сплелось в легчайшую триаду:
поле, лес и неба пуховьё-
вот и всё – и большего не надо,
только б сердце плакало моё.
 
От любви и счастья – не от муки:
есть река и холм невдалеке.
Протяни слабеющие руки,
ощути природу налегке.
 
Опадает иней, опадает…,
обнажая хрупкость бытия,
вот деревьев голубая стая
облаком по небу проплыла.
 
Всё непрочно: дунет снеговеем,
и исчезнет прямо на глазах
краткое пришествие апреля
в снежной пене, медленных слезах.
 
Словно здесь соперничают рядом
замысел небесный и земной:
поманят нездешнею отрадой,
испугают поступью стальной.
 
Ну а ты, мой милый человече,
этой встрече несказанно рад
и бежишь, торопишься навстречу,
и рукою ловишь снегопад.
 
Меньше видишь – больше ощущаешь
кожею, рукою, существом,
словно ты, как иней, тоже таешь
в том пространстве, чуждом и простом.
 
Эта связь стихий неповторима,
недоступна слабому уму –
отпечаток смазанного грима,
призрак детства, спрятанный во тьму.
Февраль 2016г.
 
МАТЬ И СЫН.
В ночи дорога. Полная луна.
 и небо-океан в торосах
с долиной убелённых облаков.
Со мной малыш,
кружочек  лёгкий света,
среди миров, разъятых беспощадно,
плывёт у материнского бедра.
В родительской покуда теплоте,
из шрамов и ожогов звёздных неба
заманчивую лепит он картинку…
Его вопросов милый кавардак
смущает тягу венценосной ночи
и сердце тяжелит.
 
Слова его, как яблоки, шуршат
и падают в сплетенья трав дорожных,
в их шерстяные мягкие корзинки.
Мои слова, не достигая цели,
цепляются за скомканную мглу-
ответчиком мне быть не по себе.
Луна лепная выплыла из туч
и ликом нарисованным играет:
то в мрак уйдёт, то вынырнет опять.
Потоки света стелются за нею,
как Парки позолоченные нити.
Малыш к луне протягивает руки,
стараясь хрупким пальчиком потрогать
её тугое выпуклое око.
В нём просыпается взыскующий творец,
а искушенье слишком очевидно.
Насквозь земной, он не проник ещё
в астральный холод мёртвых обобщений.
Мы с ним одни, одни, как существа,
пришедшие неведомо откуда,
чтоб оживить
картину загустевшей зрелой ночи.
Прелюдией земного
ему звучат
иероглифы деревьев,
их тонкие рисунки - отраженья
в эмали неба,
и близкий дом
на снеговой поляне
с дымком игрушечным
из розовой трубы.
Всё это живо, как в чудесной сказке,
и просится на лист для воплощенья…
Мне ж скитаться вечно
по этим обескровленным равнинам.
 Февраль 2012г.
 
БЕРЁЗА В СНЕГУ.
Где твои крылья,
которые нравились мне?
( В. Бутусов)
 
Та берёза вершиной увязла в снегу,
ветер бренное тело сгибает в дугу,
лишь следит за полётом неведомых птиц,
да сметает пурга слёзы с мёрзлых ресниц.
неужели вот так суждено ей стоять,
провожая глазами небесную рать,
ей, чьи вольные крылья когда- то несли
над сверкающим кубком цветущей земли?
Сколько их по обочинам пьяных дорог
терпеливо мотают положенный срок!
Бензовоз налетит, перегаром дыша,
только вскинутся ветви, да дрогнет душа!
И за снежною пылью оставят во мгле
щепки белые вроссыпь на грязной земле.
Ах берёза-душа, обращённая в мрак,
только слышала брань ты да вопли собак,
тех, что скудную пищу деля меж собой,
погружают окрестность в томительный вой.
Но когда-то придёт этот час неземной,
то почувствуешь ты размозжённой спиной,
приподнимешь примятые в прахе листы
и захочешь на землю взглянуть с высоты.
Снег растаял. Такая вокруг тишина…
Вот и кончилась странная эта война.
И нездешняя возле тебя благодать.
Снова в кроне твоей птичек божиих рать,
средь разломов ветвей, выгнув шейку дугой,
шелестит ручеёк под твоей головой.
 2012г.
 
Отдаю долги.
Отдаю долги-
        мету к порогу
дни пустые, смутные тревоги,
стоптанные жизнью сапоги.
Отдаю долги
       свечой и мылом
коробейник ветоши счастливый-
крыша есть, да кислы пироги.
Отдаю долги
             сребром да златом,
злою долей,
подзаборным матом,
пригоршнями муторной лузги.
Сколько, господа, ещё с меня
солнечных восходов и закатов?
Если не хватает этой платы,
пусть добавит добрая родня.
 
Вот и без долгов…
Кудряво время!
И не давит ласковое бремя.
Кроток, как Иона (был таков).
 
                     БЛАЖЕННЫЕ.
1.Сколько блаженных (видеть бы их) в России.
Я-то думала: они навеки остались в прошлом,
раздетые и босые, 
со своим неуклюжим  духовным ростом.
Но теперь явно: вхожи в какой-то
                            магически странный круг,
где люди - яркими пятнами,
                                             словно дети,
оборачиваются на каждого сердца стук,
в одеждах солнечных бродят по белу свету.
Бросаются от одного к другому
со своим беспокойным вниманьем,
иных проводят привычно до дому,
А им участия надобно, как подаянья.
В несвязности слов их расчёта нет никакого,
на жизнь свою смотрят безмятежно ясно.
Они, подкидыши счастья земного,
нас, здравомыслящих, понимают прекрасно.
И малым счастливы, божии птицы,
нашедшие зёрнышко.
Разожмут ладонь - крохи ладана –
                             готовы делиться.
Тепло от них, как от солнышка.
Слова чужие, «умные» вбирают, как губка,
в общем, осмысленные миряне.
Не понимают искренне грубой шутки-
какие-то они среди нас инопланетяне.
Влечёт их не слава, а дар познания
какого-то своего, особого рода.
Упорные: сквозь тернии - испытания…
нездешне  редкая у них порода.
 
2. Сохрани их, Господи, дай опеку:
без них наше расчётливое пространство
одними калеками духа усеяно,
протяни вервие от человека к человеку.
Пожинаем то, что посеяно.
Устремлённые только к своей звезде,
те, на которых с иронией смотрят иные,
идут и идут по своей борозде,
в бесплодности  ищут ростки живые.
Даже там, где перепутаны все пути,
по которым они шагают в своих обносках,
такие ж, как мы, дети пряника и плети,
умудряются жить идеально просто.
 
3.Куда приведут их усталые ноги?
Сядут под кустик на пыльной дороге
и вместе с птицами станут звенеть-
стало быть, петь…
А ветка сухая рядом-
радостно зеленеть.
А утром - глядишь:
сподобились улететь
вместе с птицами
               в края иные,
безмолвные,
     тихие
и родные.
 
                            БЕРЁЗКА  НА  ЦЕРКВИ. 3.
Я снова оказалась в тех местах,
где юности руины так согласно
соединились с останками
опустошённой церкви.
Она тонула в зарослях кустов,
напоминая остов огромной  рыбы,
выброшенной морем,
(Хотя  морей здесь не видали вовсе),
наполовину вросшая в пространство,
которое сужалось с каждым годом
и поглощалось патиной времён.
Но ещё остались ветхие колонны
у разрушенного входа
и лысый купол, гладкий, беззащитный,
как лоб младенца.
Из дали обугленными ветками мерцала
моя берёзка, голая, без листьев,
с корою - пожелтевшей скорлупой.
Она погибла на исходе лета
ещё вовсю бушующей природы,
на почве камня, иссушённой зноем.
Но чудо! Рядом колокольцами листвы
звенело, волновалось и ершилось,
с ветром споря,
другое продолженье прежней жизни-
замена той, что стала силуэтом,
лишь бледной тенью, уходящей в небыль,
с надломленной поникшею вершиной,
свисавшей вниз на каменный погост.
Но та, младая, не ведая ни горя, ни скорбей,
уже рассвета зёрна собирала
с ветвей сирени капельками рос.
Внизу, в траве, не тронутой никем,
кипело, волновалось и жужжало
содружество бесчисленных созданий:
шмелей и пчёл ,и всякой мелкоты,
клубящейся, меняя очертанья,
мерцанием в полуденных лучах.
Так замыкался круг на ноте
бурно плещущейся жизни,
ликующей средь мёртвых берегов,
близ этой позаброшенной церквушки,
в развалах тления, уже не живописных,
неприбранных в тщете и запустенье
беспечного людского забытья.
Иная жизнь здесь шла своей дорогой,
отставшая от бренности земной,
судьбу свою вверяя высшим силам,
лишь созерцая издали приметы
иного неопознанного мира,
как эта тонкоствольная берёзка-
неведомый укор бесстрастной жизни
взамен другой, до срока изнемогшей,
познавшей рано жизненный предел.
Но это, живое и трепещущее чудо,
создание из воздуха и камня,
смотрело в небо сотнями листов,
как будто сверху ожидая чуда,
прислушиваясь к зову сфер воздушных,
не ведая,  что чудом была она сама,
случайно возвращённая из пепла,
из материнской плоти,  слитой  с камнем
Безжизненным…
И всё ж дающим жизнь.
 
Из опыта печального я знала,
что мы не в силах изъять её
из каменных венцов.
Что не удастся перенести её
в  другую почву,
что она должна пройти
весь этот путь
от камня и до камня,
по крохам собирая скудный « хлеб»,
как брошенное кем-то подаянье,
чтоб только выжить,
прозвенеть листами,
наполнив смыслом этот странный мир.
А умирая, бросить семена
на каменную почву безнадёги
ростком неумирающей надежды.
Она хранила колыбель свою,
казалось, для какой-то новой жизни
в неистовом желанье воплощенья,
открытая ветрам и звёздной пыли.
 
              ТАКАЯ   ВОТ    ЛЮБОВЬ.
Лес что медведь с взъерошенною грудью
буреет пятнами, в накрапах, в седине.
То зверем явится, то белоногой чудью
бежит за мной по скомканной стерне.
Куда бежишь? Я и сама не знаю,
где нынче становиться на ночлег.
Мне до тебя из ада и до рая
предназначался утренний побег.
Но ты и вдоль и поперёк исхожен с гаком,
изучен весь с ложбинки до куста,
я, словно вислоухая собака,
по звукам, запахам узнаю те места.
Вот чаги бурая с пыльцой темнеет чаша,
и гонобобель сиз, а вот брусники след.
Я в бурелом могу войти бесстрашно,
не ободрав коленки о скелет
побитой  бурей застарелой ели,
что поперёк дороги полегла.
Её собратья даже не успели
посторониться… Дрогнула, пошла…
Ствола обломки разбросав повсюду,
и комель - спрут над бездною завис.
Смотрите, удивляйтесь лесу, люди:
здесь жизни логово и смертушки  каприз.
Естественный, простой и непонятный:
жила, росла, скрывалась в темноте
лесного братства. Только  лишь вчера
шумела  грозно, яростно, невнятно…
сегодня ж рухлядь, ветошь, пустота.
Так вязну, лес, в тебе и становлюсь проста,
пряма, как просека, что просияла рядом.
Здесь забываю человечества слова-
другие песни мне поют твои наяды.
И долго так стою, в зенит уперши взгляд,
в благую сень распахнутого неба,
где ястреба висят так близко, сбившись в ряд,
взыскуя своего лесного хлеба.
Ну, что же, лес? Прощаюсь, как с роднёй
и даже легче: слов искать не надо.
Ты на ладони весь: хоть битый, но живой.
И я невидима  в стволах твоих - наяда.
Такая вот безгласная любовь.
 
Но и с роднёю ладить надо тоже.
И с тем, кто метит даже и не в бровь,
А прямо в глаз: пускай - ему ж дороже.
Но как-то отвлеклась: всё трогает меня.
Идти назад иль с мыслями собраться?
Глаза отводит смутная родня.
Но нем язык. Ужели возвращаться
мне к тем, которым лучше без меня?
Но как мне выразить слова без слёз и пресса?
Что я могу оставить им взамен?
Тяжёлый шум простуженного леса?
Иль боль несуществующих измен?
Я положу те самые, в труде насущном руки
на плечи им. И что же? Изумление? Испуг?
Вблизи меня беспомощные лица.
И только руки, руки вздрогнут вдруг…
и упадут подстреленною птицей.
Как трудно жить в предчувствии разлуки.
Так искры гаснут в чреве пустоты,
в натужности никчемной разговора.
Блеснут на время милые черты
и потухают в суетности слова.
Как искры разожжённого костра,
который пепелищем станет скоро.
Февраль2017г.
 
***
Мне без тебя черёмухою не цвесть,
я без тебя - слезинкою по лицу,
глиной была, а сегодня – жесть -
сердце распахнуто в исповеди Творцу.

Время снимает тяжесть пустых  надежд,
нам же привычней, крепче на том стоять -
смотрим на мир из-под усталых вежд:
лица друг друга учимся различать.

Ветер предзимья треплет безлюдный сад,
скрепа годов с каждой новой болью сильней,
дело за малым – листьев златой опад
ты в чашу жизни, смерти ли лей да лей…

Будет зима теплей, а летА  щедрей,
только всё это, милый, да не про нас…
ты не гони теперь, придержи коней -
в кои-то веки выдался светлый час.

Скорбь и покой среди нестеровских равнин,
небо с землёю колышутся тихо, в лад,
вот и приходит время, лёгкое, словно дым,
путника зреть, мелькнувшего средь оград.
 
Кем же я стала тебе, женой, сестрой?
Матерью, может быть, -  раны твои студить?
Жизнь промелькнула сойкою голубой,
зря зарекались из копытца того не пить.
 

Ну, а сегодня равно - что здесь, что там,
жизнью единой повитые и судьбой…
Неумолимо смутное - по пятам …
Примешь ли, Боже, странников, на постой?
 
17окт. 2016
 
***
 
Краснеет калина. Как быстро сбывается осень.
И птиц невесомых не так уже дерзок полёт.
Синеет небес уже чуть замутненная просинь,
но ветер-вещун уж неистово дерево гнёт.
 
Он нам ворожит всем и каждому путь по погоде:
кому-то взорваться, сгореть на осеннем ветру,
когда полыхает костёр и картина заложена в коде,
а дворник неряшливый  хлам равнодушно сгребёт поутру.
 
Всё ж есть уголки ещё в нашем заброшенном саде,
где тихо звенит остывающий к вечеру зной,
где можно присесть в утишительной этой прохладе,
по- детски поплакать в ладони её золотой.
 
И засмотреться…  Всмотреться случайно, невольно,
до боли узрев эту тяжкую, вечную суть,
как мышка-душа, убежав от смертельной погони,
приют себе ищет, чтоб только спокойно вздохнуть.
 
Сплетения трав и цветов укрывают её по привычке,
Земля, остывая, своё посылает тепло,
И мыслится ей, что не все ещё кончились спички,
А прочее – сор, палых листьев сухих барахло.
Август 2016г.
 
…Дороги нет, а  пройдут люди и проложат дорогу.
Моё постоянное увлечение, а также место для отдыха и любимой работы - наш сад.
Моё хобби - выращивание цветов. Одних роз у меня около 20 сортов: и чайно - гибридные,  и парковые, и плетистые, и миниатюрные. Много хвойников, в том числе и редких. Люблю гортензии (гидрангии) древовидные, метельчатые, большелистные. Они вместе с розами, наверное, - главное украшение сада. Цветут всё лето. Много сортов спирей, есть вейгелы, дейции, форзиции - всего не перечислить.
Когда более 20-ти лет назад мы приехали сюда, на месте нашего сада был голый бесплодный глинистый бугор. В первый год посадили картошку, а она даже не взошла. Соседи, глядя на мои усилия, говорили, что всё бесполезно: всё равно ничего не вырастет. Но трудиться нам не привыкать. Саженцы яблонь почти не покупали: выкапывали по округе дички и прививали к ним культурные сорта. Прививать умела давно: ещё отец этим занимался. Иногда экспериментирую: в прошлом году на обычную рябину привила черноплодную, и теперь она растёт не кустом, а стволиком. О своём саде могу рассказывать бесконечно, но лучше, конечно, смотреть.
Есть у нас и маленькая ферма: козы, куры, кролики. Очень любим своих животных. Так и образовался наш мир: живой, естественный и разнообразный.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
      
 
 
   
 
 
 
   
 
 
 
 
 
 
 
Сад после ночи - хрустальная зала,
изморозь  листьев хрустит под ногой.
Белка ль волшебница здесь побывала?
Сколько вокруг скорлупы золотой!
Сказочным сном ещё грезит спирея,
красные свечи вознёс барбарис.
Капли ночные, от света немея,
с листьев сползают беззвучные вниз.
В хрупких набросках узнаешь едва ли
искус иль руку творца и певца…
Птицы ль небесные здесь ночевали
и, осмелев, пили воду с лица?
 

  

Айк Лалунц # 18 марта 2017 в 11:51 +2
Интересное детство было у Вас, Вера, боевое!))
Вера # 19 марта 2017 в 16:36 +2
Спасибо, Лена, за отклик. Извини, что не сразу ответила.
Не только детство было боевым, а и дальнейшая жизнь тоже. Отстаивание своей жизненной позиции, права на собственное мнение – это тоже борьба, особенно в период тоталитаризма ,возможно, не всем заметная. Знаю, знаю, Леночка, что считаете меня этакой рафинированной интеллигенткой, но я не такая.
Слова Баратынского, хоть поэт уже очень далёк от нас по времени, для меня- моё кредо,
двигатель жизни:
« Я дни провёл, стучась к людским сердцам, Всех чувств благих я подавал им голос».
Вот так до сих пор и стучусь, правда, иногда безответно.
Владимир Мусатов # 24 марта 2017 в 07:38 0
Вера, как я понял, и ваша жизнь, и ваше творчество тесно связаны. Неординарная судьба для поэта и просто
пишущего человека - это та основа, на которой и строится храм поэзии. В ваших стихах это остро чувствуется.
Они словно ясный отзвук пережитого вами. И тем интересны.
Читая вас, вспомнил такие стихи Б.Пастернака.


О, знал бы я, что так бывает,
Когда пускался на дебют,
Что строчки с кровью — убивают,
Нахлынут горлом и убьют!

От шуток с этой подоплекой
Я б отказался наотрез.
Начало было так далеко,
Так робок первый интерес.

Но старость — это Рим, который
Взамен турусов и колес
Не читки требует с актера,
А полной гибели всерьез.

Когда строку диктует чувство,
Оно на сцену шлет раба,
И тут кончается искусство,
И дышат почва и судьба.
Вера # 21 марта 2017 в 23:06 +2
Дядя Витя # 19 марта 2017 в 09:40 +5
А говорите, что детства не было, да его у Вас через край! Счастливое детство -- это не когда среди мамок и нянек с открытым ртом и пустым взором ждать очередной ложки манной каши. Впечатлений в детстве у Вас хватило на три книжки взрослых размышлений и стихов. Спасибо маме и папе, что не тепличным саженцем взращивали...
Вера # 19 марта 2017 в 16:34 +3
Дядя Витя, особенно рада Вашему отклику. Раньше Вы предпочитали на меня не реагировать. Хотя мы с Вами и не совсем единомышленники по общественно- политическим взглядам, но я Вас уважаю за преданность своим убеждениям, честность.
В любой ситуации, споре Вы не ловчите, не подстраиваетесь к большинству, а это дорогого стоит, особенно в наше время. Как говорится, всегда выступаете с открытым забралом,  это мне очень импонирует - сама такая. С уважением.
Дядя Витя # 19 марта 2017 в 23:08 +3
Хоть и не единомышленники, но родственные души. Если поэт подстраивается и ловчит, то какой же он поэт? Сердце инстинктивно ищет человека, который не лжёт, поэтому и находим утешение в строчках Поэта. А сейчас многие Ваши поэтические находки и откровения стали достоянием Дома Стихов, и те, кто придёт после нас, наверняка воспользуется в том числе и Вашими советами. И пусть дорога к намеченным вершинам духа будет у них светла!
Вера # 21 марта 2017 в 22:59 +2
Полина Закс # 21 марта 2017 в 16:35 +3
Верочка, прочитала всё и не один раз.) Есть в строках чистота первоисточника. Всё НАСТОЯЩЕЕ.
Лес что медведь с взъерошенною грудью
буреет пятнами, в накрапах, в седине.
То зверем явится, то белоногой чудью
бежит за мной по скомканной стерне.
Вера # 21 марта 2017 в 22:40 +3
Полинушка,  спасибо от всего сердца. Я всегда знала, что Вы отметите самое главное- «чистота первоисточника»- точнее не скажешь. А лес, действительно, только мой, любимый и живой, словно родной. Так люблю его страстно(не побоюсь слова), что  любая обида, горечь здесь ,как пыль по ветру. Ещё дорогу люблю: все лучшие мысли, строчки, образы рождаются обычно на ходу. Муж смеётся: говорит, что так у Ницше было. Я думаю, что физиологически это довольно просто объяснить. Но…не будем вдаваться.
А любовь к лесу, вероятно, от отца: заядлый был рыбак, охотник, грибник. Часто меня брал с собой, км по 20 иной раз выхаживали, дорог не признавал, напрямик через лес сквозь чащу и бурелом иногда, чтобы сократить путь. И я так привыкла ходить. Предлагали отцу работу в городе в партийных структурах(был лучшим лектором в округе), даже директором большого музея- никак не мог оторваться от своих пенат. Да и мама всегда говорила, что,  если бы не сельская природа, разве бы она могла прожить такую долгую жизнь.
Ну, я ,кажется, увлеклась. Полинушка,  от души Вам цветы из моего сада, точнее, из нашего :все скульптуры на фото делал муж. Мы с ним всегда всё почти делаем вместе.
Будьте здоровы и счастливы, дорогая.

Андронов Александр # 21 марта 2017 в 18:14 +2
Оказывается,  в наших судьбах больше общего, чем думалось первоначально. Твои детские воспоминания близки и понятны.
С праздником, Всемирным днём поэзии и творческих успехов,Вера!
Вера # 21 марта 2017 в 22:50 +3
Саша, спасибо, что откликнулся. А как же у нас не может быть общего: по сути мы птенцы из одного гнезда( имею в виду и учительство, и директорство наших родителей).
Первым делом, как переехали к вам в новую школу, сразу же пошла навестить могилки твоих родителей. Мама часто их вспоминала: у неё с твоим отцом была  в какой-то период общая комсомольская юность. На пленарных совещаниях в августе,
где собиралось всё учительство, многие говорили, что пары наших родителей были самыми красивыми: Павловы и Андроновы .Матушка твоя, беспокоясь о здоровье твоём и брата, спрашивала у мамы, как у нас в школе обстоят дела с погрузкой дров. Говорила , что Николай Александрович заставляет мальчишек (тебя и брата) грузить дрова для школы. Тогда для сельских школ это была большая проблема.
Наши родители очень уважали друг друга. Кое-что помню по рассказам мамы. Может  быть, когда- нибудь встретимся, расскажу.
Спасибо за поздравления. Я, признаться, эту дату смутно помню. Поэзию, конечно, люблю, но поэтом себя не считаю, только любителем .Иногда надо же куда-то «складировать» свои душевные впечатления. Тут вот и приходят стихи.
Здоровья, душевного равновесия тебе, Саша, творческих открытий!

Андронов Александр # 21 марта 2017 в 23:28 +1
Замечательный отклик, только маленькая неувязочка. Отца у меня Николаем Ивановичем звали. А Николаем Александровичам звали Некрасова, Бердяева, да царя нашего последнего.

Загадочен твой мир, мой боже правый,
Парадоксален жуткой простотой. –
Учили в школе – Николай КРОВАВЫЙ,
А оказалось - Николай Святой...
Мягков Александр # 21 марта 2017 в 23:49 +1
Замечательный эксп.С Днём поэзии,Александр!!! v
Андронов Александр # 21 марта 2017 в 23:53 +1
И тебя, Саша! И чтобы твой творческий путь всегда освещали звёзды. v
Вера # 22 марта 2017 в 20:23 +2
Саша, извини, конечно, что перепутала отчество твоего отца, но, думаю, это мне простительно: я у него не училась и даже никогда его не видела. Сначала просто хотела назвать твоим отцом, но потом подумала, что по имени и отчеству будет лучше, а рассуждала так: часто  в семьях мальчиков называют по имени деда. Ты Саша ,значит, отец твой-  Николай Александрович.  Мы сына тоже  назвали именем деда. А у вас, видимо, это имя получил твой младший брат Иван.
Но у тебя также  случилась неувязочка: нашего известного поэта Некрасова зовут не Николай Александрович, как утверждаешь ты, а Николай Алексеевич, так что мы квиты.
Спасибо за хороший экспромт, который показывает, как иногда резко меняются времена и оценки. Но, думаю, что определения ни «кровавый», ни «святой» не подходят нашему последнему царю, отражают только шаткость общественного мнения. Не был царь ни кровавым, ни святым (святой, возможно, уместнее, если принимать во внимание его ужасную, мученическую смерть). Николай Александрович был прежде всего мужем и отцом семейства( читала его дневники и многому удивлялась), а не великим государем огромной России, иначе бы не допустил этой кровавой революционной бойни. Впрочем, это только моё мнение.
Всего тебе хорошего, Саша.
Мягков Александр # 22 марта 2017 в 01:06 +1
Все стихотворения-собранные в сердце- воспоминания о том,что я прочитал...Вера!Ваша любовь к маме,к природе родной-просто не дают мне писать лишних слов...Спасибо,что Вы -в нашем Доме!!! v
Вера # 22 марта 2017 в 20:35 +2
Саша, спасибо за отклик, давно тебя не слышала. Приятно снова общаться. Мы с тобой в каком-то плане похожи: оба неравнодушны к природе, миру, людям,  за что тебя и люблю. Нас в чём-то можно было бы назвать натуралами (натура - природа, шучу, конечно: слишком многозначное слово, ко многому подходит), но слово это уже « занял»  твой друг Гюргий. У него определение «натурал», если относить его только к поэзии, по- видимому, означает человека, который воспринимает в этой самой поэзии только прямые значения слов, без всяких переносов и ассоциаций, отчего она(поэзия) становится прямолинейной , сухой, как палка, и способна скользить только по поверхности( быту), не забираясь в другие сферы бытия. Это её, несомненно, выхолащивает, лишая чего-то необычного, таинственного, даже сверхреального, что свойственно ей по определению. Почему пишу тебе об этом? Гюргий говорит  тут о какой-то группе «натуралов».
Прикалывается ,наверное, как обычно, но меня волнуешь ты. Не изменяй самому себе, чувству природы, времени, духа. Не будь легковерен и подвержен чуждым для тебя влияниям. Иди своей дорогой, не разменивайся на мелочи, не будь всеяден. Я говорю тебе это, только желая добра, и по праву старшинства. Ты волен слушать или не слушать. Твоё право. Всего хорошего, будь счастлив.

Мягков Александр # 23 марта 2017 в 00:41 +1
Спасибо,Вера! smile
Мягков Александр # 24 марта 2017 в 00:52 +2
"Мать и Сын"-просто классное...Перечитываю тебя...Вера,живём стихами,чувствуем,любим...Это так прекрасно!!! smile
Вера # 24 марта 2017 в 22:38 0
Саша,спасибо,щедрый ты человек.Наверное,слишком захвалил меня.Начало стихотворения несколько переделала:было в стиле готики.
Но налёт какой-то загадочности,космичности всё- таки остался.Вселенная и человек: малыш, который только открывает мир,и мать,
уже успевшая "вкусить разностей"этого мира..Ночь и луна способствуют размышлениям о вечном,о судьбе.
Мы часто так с сыном гуляли по вечерам: осенью и в начале зимы рано смеркается.
РОЖ # 28 марта 2017 в 00:53 0
Вера!
***
Здесь Фея, прекрасная дама
Днями, с подругой весной
Вышивали в задумках в этом саду
Красоту кружева из растений, живых цветов.
Утром проснувшись, шляпки не снимая
В трубочку дула слогом волшебных стихов.
Белка ль волшебница здесь всю ночь танцевала?
.  . .
. . . и осмелев, с лица рисовали
Хозяйку встречая
Спирея с любовью нежно ей отвечает:
Лесовик собрал корзинку яблок
Угощайтесь, для друзей!
Днём в беседке за столиком Вас приветим
И одарим целебной прохладой благоухания из сада цветов.