НОВЫЙ ЦИКЛ СТИХОТВОРЕНИЙ АЛЕКСЕЯ БРИЛЛИАНТОВА

12 февраля 2018 - Администратор
article102461.jpg

Имя Алексея Валерьевича Бриллиантова известно всем авторам и читателям нашего портала. Мы посвящали его биографии и творчеству выпуски данной рубрики ранее(http://domstihov.ru/top-mesjaca/aleksei-briliantov-postaraites-byt-schastlivymi.html). Интересен Алексей Валерьевич ещё и тем, что здесь у него не только друзья, но и ученики - ещё бы, ведь он является автором знаменитого поэтического семинара "Бриз", который много лет собирает желающих повысить своё поэтическое мастерство. 

Сегодня в центре внимания - новый цикл стихотворений поэта. Это крупный бриллиант, работе над которым было посвящено очень много времени. Итак, слово автору.

 

Порядок вещей

                                 От автора: В этом цикле читатель встретит минимум рифмы и классического «метра» - в большинстве текстов их просто нет. Поэзия ли это? Мне кажется, что да. А читатель определится с этим и без чужой помощи.


Мерки                                                            

Какое мне дело до роста того,
Кто никогда не смотрит  снизу-вверх?..

А если его шаги слышат все, включая глухих –
Это вес?..

Разве в квадратные метры уложены смыслы тем,
Чьё пространство никогда не исчерпывается комнатой?..

Спрошу  « Который час?»  того,
В чьи глаза  загляделось будущее.
Какой  набат прогудит  в уши  ответом?..
  

Трибуну                                                                                                                         
                                                  В.П.

День выеден.
Распахнуто окно.
Улиткой липкой заползает вечер.
Черновиком, зарытым под сукно,
Ждёшь миг, когда в зените вспыхнут свечи.

Как будто 
                он 
                     изменит
                                   ход времён:
Вот-вот – и ты витаешь на орбите,
Не в муках старта, а уже в зените,
И целишься примерить Орион.
Вот-вот – и толпы суетных племён,
Бросая пропылённые кибитки,
Без бичеванья и призывных свитков
В Орду собьются, в цвет одних знамён…
                                          
И гребни волн достанут небосклон…

                   *  *  *
Но гаснет небо, розовея дном.
С востока в город катит гулкий топот,
Неотвратимей, чем цунами рокот –
И хлопоты ордой владеют днём:
Расставить свечи,
Выбить шёлк знамён,
Бич перевить
И снова свиток править,
Да так,
           чтобы Последний из племён
От крыльев беркута в себе нащупал память,
Желая небосклон отбить у волн,
Под пастбища наметив Орион…

                   *  *  *
Век выеден, и влажен небосклон.
А под сукном потомки что-то ищут:
Не то шелка обветренных знамён,
Не то строку в клочке бумажки писчей.
                                                                   

Из хроник…                                                   

«С вашего позволения…» -
              Формула  Высшей  вежливости.
«С вашего позволения…» -
              Рецепт упустить Историю…


Дух Артура                                               

Не откроется далее даль,
И не выболит более боль,
Не спасает усталая сталь:
А король – не любовная роль.
Если б снова расклинить клинок,
Женевьевы убытье убить –
Только высечен в слог эпилог…
Круглый стол? – там неясыть да сныть…
                                                                        

Обозреватель                                           

Идёт  война…
Куда  идёт  война?
Куда глаза глядят – нигде  не  ждали…
И даже те, кто  вешает  медали,
Не  ведают,  где  утолится  зверь?
Поверь мне:
от неё не прячет дверь…
Бойцы  кладут  свои  и  вражьи  жизни…
Куда кладут?
И  кто  из  них  враги?
По  алтарям  спланированной  тризны  
Кумы  без  них  поделят  пироги…

Наступит   мир…
На  что  наступит  мир?
На  горло?
На  руины?
На  погосты?
Метёт  сквозь  время  пепел  вьюгой  хлёсткой,
Присыпав  темя  спелой  головы
Над  строчкой  недописанной  главы…



Присказка                                                 

Белый всадник,белый всадник –
Алый сполох, синий дым.
Утром – лебедем на праздник,
К ночи – вороном седым.

Белый кречет, пёстрый кречет
Вьюгой падает с небес…
Запорошенные плечи
Верб – 
            Заждавшихся невест.

Серым волком, серым волком
Сыть чужая, супостать…
Не  Кощея  ли с иголкой
Стережёт по Дону  рать?..



Видение о Стоянии
                                                                           
                                      Не летопись – видение.


            Вздрогнув, Ахмат открыл глаза: вороний грай проникал вглубь шатра так, словно всё становище было обложено полчищем крылатой чёрно-серой рати.
"Дурной знак", - подумал хан, натягивая походный халат, привычно пробурчал,- "Урус-шайтан!"   День за днём он твердит эти два слова заклинанием.
Сунув ноги в мягкие туфли Ахмат вышел на улицу.
Моросил мелкий дождь, в  серой пелене которого исчезло всё вокруг:
ставка хана, шатры и юрты темников, до которых было шагов пятьдесят,
тем более - лагерь, берег Угры, русское войско на другом берегу.
Передёрнув плечами от сырости, Ахмат-хан вновь выругался: " Урус-шайтан!"
      
        Несколько лун сошло с той поры, как он, Великий хан всемогущей и несокрушимой Золотой Орды,
пришёл сюда во главе десятков темников дабы жестоко и безжалостно напомнить урусам,
что не платить три года дани - не в их праве и воле.
Но здесь, на берегу Угры, он наткнулся на лагерь Ивана Третьего, русского князя.
И тогда он вздрогнул впервые. И дело не в том, что это великое становище уходило
в горизонт на другой стороне реки - русских воинов точно было больше, чем сто лет назад,
когда они обратили в бегство Мамая, но только и Ахмат вёл за собой гигантскую силу:
скрип  сотен повозок, стук копыт и лязг доспехов бесчисленной конницы,
топот множества табунов, блеяние кормовых отар сливались  в  такой могучий гул,
словно шла лавина, оспорившая вечность;  пыль, которую поднимала эта армада,
закрыла солнце, заполонила полнеба и походила на грозовую тучу, настолько тяжёлую,
что она не может оторваться от земли.
Нет, вздрогнул Ахмат совсем от другого.
Завидев приближающееся войско Орды,
лагерь русских не проявил никакой суеты: дозорных стало больше,
конные разъезды на берегу реки замелькали почаще, но сам лагерь продолжал жить своей жизнью -
дымились костры, кашевары колдовали над котлами, воины занимались оружием и сбруей,
рослые русские лошади паслись табунами. 
       Мир и покой.
И от этого-то спокойствия вражеского лагеря хану впервые стало не по себе.
       
       Позвав темника Хорокана, приказал хан сходу проверить брод на правом фланге, за излучиной.
С холма Ахмат хорошо видел как слаженная и проворная сотня рысью метнулась к реке и,
не останавливаясь, вошла в воду. Пересекла реку так, что всадники не замочили сёдел
и поднялась на противоположный берег - стремительно и ладно.
Как вдруг по самому краю русского лагеря разом вспыхнули несколько ярких огневых цветков
и рокот, подобный небесному грому, загудел в ушах. «Это пушки!!!» - понял  Ахмат.
Но откуда же могли это понять ордынские лошади: чего они только не способны были вынести,
но этот грохот, внезапно сотрясший саму землю, этот свист каменных ядер –
звуки чудовищные, хищные, незнакомые. Дрогнули лошадки, шарахнулись,  теряя седоков.
И уже не сотня – ошалевший табун навалом ринулся обратно через реку…  
А на косогоре с той стороны, рядом с пушками, прикрывая их левый фланг, тем временем,
как из-под земли вырос ряд сверкающих новыми бронями русских конников,
на сытых и рослых лошадях.
Выросли и замерли, наблюдая панику сотни Хорокана бесстрастно, холодно и угрожающе тяжеловесно.
В тот момент красные лучи холодного заката пали на островерхие шеломы огромных русских конников
и Ахмат вздрогнул вторично: ему почудились островерхие скалы  на берегу Абескунского моря.
       
        Хан тряхнул головой, чтобы избавиться от малоприятного виденья:
сколько ещё было таких попыток переправы - и все примерно с таким же успехом.
А ещё: кознями ли Ивана Третьего, волею ли Всевышнего – союзники запропали и не явились,
столь длинный поход не предполагался и голод скрутил и людей, и лошадей.
А кошевары за рекой всё варят и варят свою кашу, подсыпая из княжьих закромов…
Но как уйти ничего не получив?!!
А что получать, если на многие вёрсты вокруг всё выжжено и вытоптано ещё летом?!!
       
        Дождь, тем временем, прекратился.
Серое марево отступало, постепенно делая всё более доступным глазу пространство вокруг.
Открылся лагерь, затем берег реки, а вот замерцала упавшей саблей и сама излучина реки, камыши, другой берег...
Другой берег!!! Уши хана загорелись, словно их натёрли войлоком -
другой берег был пуст!
Ровная, вытоптанная до гладкости равнина с кострищами напоминала майдан в Караван-Сарае.
Ни Ивана Третьего, ни его пушек, ни его чудовищных конников в островерхих шлемах,
ни даже кашеваров на той стороне не было.
«Урус-шайтан! Как он посмел! Повернулся и ушёл!» - руганью покрепче разразился хан.
А в посветлевшем небе кружит и надрывается целая армада ворон.
"Так вот чего вы ждёте?! Чтобы я кинулся в погоню и всё своё могущество
оставил на  том поле, которое приготовил Иван? Чтобы ради дани я обрёк себя,
как Мамай на Куликовом поле."
«Звать темников! Звать темников! Звать темников!»,-
Совещание в шатре хана было коротким. "Уходим, " - сказал Ахмат.
"Да, повелитель",- облегчённо сказали темники...
Заскрипели арбы новых времён...

***
Капитан ВСУ Пётр Шинкаренко, вцепившись в небрежно сбитый из крышек снарядных ящиков стол, вплотную нависал побагровевшим лицом над обомлевшим  инструктором и хриплым, неверным от алкоголя, звенящим шёпотом выстреливал в  правое ухо  американцу короткие, но пульсирующие, словно накопленные невидимым конденсатором фразы:
- Ты  что, кэп?... Ты правда, разучив по-русски пару слов, и это…
пару фильмов посмотрев, решил,
что какого-то хрена  тут понимаешь? Да? Тебе сказали,
что ты тут научишь нас с русскими воевать, чтоб мы, б… ,до Волги дошли?
С Россией? Ты,бл… -  с Россией?
Вокруг посмотри: за четыре года мы в д…мо по плечи ушли – а Россия всё ещё не пришла…
И не придёт!!! А зачем ей – мы и сами справимся: она постоит и посмотрит, как мы затонем и по самую маковку…
Она-то  стоит тысячу лет, и думать смешно, чтоб ей  такую шелупонь, как мы, не перестоять…    




Ещё из хроник…
                                                      (стихи в прозе)
Революция может быть
Делом неизбежным.
Может.
С какого-то момента…
Однако она не может быть
Делом добрым,
Потому как излом, разделение и подавление –
А, значит, озлобление –
Её суть с любого момента…



Отражение «Двенадцати»  А.Блока                  

Так шли, штыками клубя рассвет,
А вслед за ними двенадцать бед, 

Но прежде, свыше, - беда одна:
Надежды лодка достигла дна. 

Недобр, неверен постылый свет…
И, значит, – драка  …
Эх, если б – нет…
                                                                           


«Оранжевая» сказочка                           

Снова рыжее зарево в той стране да иной.
Миф свободы заваривай на печи нефтяной!
На надеждах, да с кровушкой, революций закат.
Пьёт из лужиц,- копытцами, - стадо новых козлят…
  
  

Но болит у меня Украина...

Но болит у меня Украина...
Пусть фантомная эта боль:
Потерялась она, amputieren,*
И своей же культею — в соль...

Рось** по детству впадала в сердце...
Златоглавых Печер устав...

В чёрных масках, песочных берцах
Жрёт бандерство Днепра сустав...

Есть родня и за краем Света,
Но сосед — он порог в порог...
Гоголь входит в окно рассветом — 
Вий изыдет, собрав оброк...
               ___________________________________________
                    *amputieren (нем.) -  произвести  ампутацию;
                    ** Рось — река, приток Днепра под Киевом. 
                    Известный город на ней — Белая Церковь.
                    Возможно к ней восходит имя россов.



Европа. Опять 14-й…    


Сгребает  Сварог  капищ  тишину
Стогами,  различимыми с распятий.
За  шиворотом –
                            лёд  слепых  проклятий.
И  чувствую  мурашками  войну…

Как  будто бы поблёк  небесный  лён
Сквозь  эскадрильи  беспилотных   «уток»,
Под вопли  бредящих  
свободой
смены  
суток.

Клубится  взвесь  густеющих  времён…

Прыщавой  спеси  и  бумажной  тли
Вторжение   от  Ясс  до  Лиссабона:
И  снова  Рим, который век от оны,
Колонам  дарит  из  долгов  ноли.

Покуда  в ножнах  дремлет  наш  булат,
Пока  Янцзы  не  родила  тайфуны –
Ловить бы  вам  восточные  фортуны.
Но  нет: закат – так звёздно-полосат…

И вот  уже:  
Дидро – не ваш  стратег,
И ложь – тараном,  
а  свобода – в масках…

Грядёт прилив. Прилив  смывает  краски.

Страны  моей  качается  ковчег…
                                                                                  
      

Железнодорожный  рефрен

На  стрелках  отгремели  пары:
Проснулся – Родина  в  окне.
Река,  церквушка,  зимник  старый,
Тайга,  стога, поля в стерне.
Вёрст тысячу осилим к ночи:
Сквозь континент железный путь.
Вновь убаюкает вагончик:
Десяток станций – и  уснуть.

На стрелках отгремели пары:
Проснулся – Родина  в  окне.
Река, церквушка, зимник старый…
                                                                                          
  

Снова о свете                                                                                                                            

1-ый голос:  
                   Мрак – это сущность и масса вселенной,
                     в которой разбросаны и  рассеяны  
                     крохотные  пылинки  света.
2-й голос:    
                     Нет-нет! 
                     Тьма – это всего лишь пустота, 
                     которую  спугивают  вспышки, 
                     засевают 
                     брызги искр  и  паутина лучей,
                     заливает  потоками  
                     прибывающий  свет.
Кто-то ещё, 
осветив горницу души: 
                     Продолжайте …
   


Сон                                                                    


    Тишина – прозрачная, сторожкая, хрупкая. Рощица, затихшая ажурной вязью тонких ракитных листьев. Река, белым полотном растянувшаяся  между темнеющей  зеленью  берегов, впитала  матовый незабудковый свет  гаснущего  неба.  Мурашками по этой зеркальной глади пробежал слепой дождь, и тут же оборвался. Дозревшее, огромное, покрасневшее солнце, осторожно выстлавшее   горизонт под собой синим войлоком туч, не убереглось-таки, зацепило зазубрины дальнего леса – и брызнул яркий красный сок, залив реку и окна глядящих на закат изб.  И даже месяц, подтаявше-белый, внезапно выпав из-за облака (как оно добралось сюда в таком безветрии?), не озадачил: просто плыл, плыл, плыл…и подмигнул.
    Расслабленная  шея  не  удержала примостившейся на свёрнутой раскладке головы – сползла голова. Вскинулся. Проснулся. Пятнадцать минут дремал – а какой сон в подарок!  Хотелось протереть глаза от мелкой серой пыли – нельзя, руки,  как у кочегара, а до воды минимум полдня ходу.
     -  Три минуты на сборы!
   Как  же  впитался  этот  сон  в  глаза,  в  кожу: картинкой,  близостью  воды,  дыханьем вечернего воздуха – образ оживает каждую спокойную секунду.
Ничего. Скоро!  Ещё один бросок, прорыв, и  домой – всего-то …
     - Салтанов  в замыкании!  Следы почисти…Вперёд!
    Проснувшись в темноте, прислушался: кажется, чьи-то шаги по осыпи … или это будильник? Жёсткий, словно и не спавший, голос внутри спросил устало и едко: «Ну, и где же ты сейчас?»  
  


Миг                                                                                

Шрамы вздрогнули.
Шрамы на ЕГО лице посторонились, уступая дорогу улыбке, осторожно припоминающей своё место.  
Женское сердце дёрнулось вместе со шрамами, оно корчилось и гримасничало вслед за ними, как обезьянка перед зеркалом.
А маленькая холодная медянка скользнула вниз по женскому позвоночнику, юркнула внутрь, чтобы обвить материнскую луковку, сдавила, пригревшись – и в горло брызнул луковый сок, щипнул ноздри, коснулся глаз…
  


Кликун                                                             
                   Я пропускаю журавлей -
                   Жду лебединого излёта...

            Ладога рядом. Километра два. Вся отмель за 
фарватером, освободившаяся ото льда, занята лебединым 
стадом. Огромным. Со двора слышу их клики, их так и зовут:
"Кликуны".  Когда это такой масштабный и непрерывный хор — 
звучит, как гимн страсти жизни. Когда хор...
             А утром летел к озеру одинокий лебедь. Видно устал и 
отстал на перелёте, отсиживался в какой-нибудь невской заводи. 
И вот пытается догнать стаю, зовёт, жаждет. И клики его, 
отрывисто и почти надрывно, в ясном воздухе летят далеко 
впереди него – самой надеждой. Но он  - один. Одинокий клик.  
Чистая, струной натянутая тоска...
             Я не догнал свою стаю. Не смог. 
             Побыть одному... Понимаю это. Теоретически. Только для 
оставшегося  без стаи — лекарством не выглядит...Перелёты, 
перелёты, перелёты... Переезды, потери, марши, прорывы, 
неприкаянные остановки...  Больше, чем надо... Больше, чем 
надо.   И  всё  в  одно сердце — не поделишься… Есть ли 
лучший способ побыть одному? Основательно побыть. 
             И клик остаётся последним, чем ты ещё можешь 
оправдать своё  присутствие. Кликнул — и слушаешь: 
вдруг отзовётся хоть кто-нибудь...
              Я пропускаю журавлей -
              Жду лебединого излёта... 




"ДЕДЯ!"                                                                   

               "Дедя! Дедя! Дедя!!", - мальчонка, 
плотно притянутый лямкой к сиденью детской коляски, 
птенячьим позывом пытался удержать связь с кем-то, 
стремясь вывернуться из-под лямки, чтобы смотреть назад. 
А коляска катилась, неспешно, но неуклонно растягивая расстояние. Мамочка с очень серьёзным и очень взрослым личиком, 
пристроенным над совершенно подростковой фигуркой, 
склонясь, успокаивала малыша: " Не кричи, зайчик, не кричи. 
Деда придёт скоро. Придёт деда. Не кричи". – 
"Дедя!!!".  Они удалялись.
              А тот, кого звал птенчик, остался посреди пустого двора, 
продолжая глядеть им вслед. Он стоял, привычно заземлившись 
широко расставленными ногами, и потерянно улыбался. 
Ну, то есть улыбался он, конечно же, внутри. 
Снаружи его лицо, заросшее седой щетиной, 
сохраняло обычную закаменелость с отметинами  то ли былых схваток,
то ли пережитых времён. 
Впрочем, возможно, это он так думал, 
а на самом деле цвёл во весь свой щербатый рот, 
как пощипанная ромашка у дороги. Никто ж  точно не знает. 
Никто не видел - двор был пуст. Так же, как никто не видел, 
что его потрёпанное и надорванное местами сердце 
на каждый вскрик "Дедя!"  виляет, словно 
всегда готовый к восторгу щенячий хвостик...



От имени кучера                                           

Очень люблю женщин.
Очень и очень.
И очень не люблю наблюдать
суетливую очередь золушек
на превращение
в фаянсовых, дутых, надувных –
но лишь бы – 
принцесс.
Такой вот процесс…
Ну, может, и очередь…
А, может, конечно, и Я…



Современнице                                                                                                                                    

Безупречна, выхолена, душиста…
Обёртка.
Платье с обложки «ELLE»,
жакет с обложки «VOGUE»,
взгляд остался в зеркале, впрок.

Обёртка.
Сумочка от «Версачи».
Вилла в кавычках дача
(где-то здесь было тире и запятые).
Обёртка.
Шелка, колготки, золото, волосы –
витрин и обложек не перечесть.
Правильно сесть.
Как правило, не есть…
Поэзия?? – Ах, что-то есть…
Обёртка.
Загар с Гавайев, маникюр из Майами,
лицо из Парижа, пропорции от Фонды.
Улыбка Джоконды – если удастся
повернуть лицо к себе…
Ах, да – ещё музыка…
CD и DJ.
Сиди и жди.
Целлофан.

Родимое пятнышко у правого локтя, возможно, своё.
Ё – моё!
Отчего же не хочется сорвать все эти фантики
и добраться до сути?!
Рифмы к «сути»: «мути», «жути», «крути».
Добраться до… - выбирай.
На упаковку срезано столько шкур и амазонских лесов –
а была ли жемчужина?
Мадмуазель, а нет ли у Вас ярлычка
от мадам Тюссо?



Флорист                                                                   

Каким бы ярким и буйным
не было разнообразие орхидей –
оно лишь отражение
бесконечного разнообразия прелести
женских тел и душ, 
где самая оглушительная и ошеломляющая красота 
скрывается в самом укромном месте, 
предназначенная только тому, 
кто сумеет добраться 
                             и           прикоснуться…
  


Ню                                                                  

Это обнажённая женщина –
то ли приглашение,
то ли смирение,
то ли наживка.
А «обнажённая» правда –
это всегда приговор…



Сквозняк                                                     

Спёртый воздух,
припадая к окнам,
затянул их тюлью тумана.
В коктейле табачного дыма, гаснущих духов и перегара
плавали огрызки фраз,
каких-то прилипающих к зубам звуков,
временно замещающих вакансии имён,
и парочка мух,
предполагающих, что они куда-то летят. 

В унисон с мухами
у стойки
жужжало трио пигалиц
из клуба юных стерв.
Они нелепо имитировали доступность в надежде на дармовую выпивку. 

Вокруг маячили белки,
чудом задержавшиеся в орбитах,
блины с моргающими щёлками,
умытые свекольным соком и полагающие, что они – лица,
мягкие места не стыкующиеся со стульями.
Присутствовал и салат в компоте,
и пиво с шоколадом,
и настойчиво уважающие друг друга стороны,
а также жизнеутверждающий диалог:
« Да, я однажды – восьмерых…»
« Не-а, у меня самые точные часы. Счас – девять.» 
В общем – готовые наброски к полотну «У последнего рубильника». 

Щелчок!
Нет,
это не рубильник.
Это защёлка входной двери.
Дверь зевнула прямоугольной пастью,
показав за порогом прозрачный и прохладный вечер.
Чад колыхнулся и засуетился,
обнаружив путь к побегу,
следом нацелился к выходу целый табун бледных мыслей
о незавершённом, о преданном, о ждущем.
Встречный поток свежего воздуха
разбудил зрачки на некоторых «свекольных блинах».
Взметнулась чья-то юбка,
демонстрируя то, что к показу не предназначалось,
но было готово.
Бармен, напоминающий «ёё», энергично ловил меню под потолком.
Некто, в очках относительной прозрачности,
рявкообразно чихнул,
осыпая головы соседей пеплом из пепельницы,
а его собственная сигарета
мирно дымящей ракетой проследовала на кухню.
Туда же направились и мухи, 
осознавшие, наконец, полётное задание.
Прохладные щупальца сквозняка на голых коленях,
означавшие проникновение в замкнутое пространство нового шанса,
добавили энтузиазма в жужжание пигалиц.
Тем временем,
от резкого удара осеннего ветра,
челюсть двери оглушительно вернулась на место и намертво прикусила 
защёлку. 

За общим оживлением никто так и не заметил вошедшего…
вошедшую…
вошедшее…
Никто.
Однако новый гость уже обнял за плечи
всех,
ласково и невесомо,
как языки пламени,
рождённого от стопки салфеток и летающей сигареты,
обнимали в подсобке 
баллон с аргоном…
                                                                                                         


Ястреб

Скользя на подогнутых крыльях,
Зорко проглядывал ястреб
Серые, плоские крыши,
Ржавых скатов заплаты,
Голые перья аллей –
Это для нас тут город, 
А для него не более, 
чем пастбище голубей…
Только чуть-чуть отвлекает
Мерцание площади с ёлкой:
То, что для нас Новый год –
Ему перебор огней…
Он в новый день влетает,
В утро опять влетает,
Завтрак ловя себе…



Верлибр бессонницы                                

Гвоздь над изголовием кровати,
гвоздь, на который мы вешали с вечера
одежды дневного коловращения,
вдруг изогнулся под тяжестью
скопившегося в карманах и складках,
и рухнуло всё:
надежда, совесть, тщеславие,  – 
набив подушку жарким войлоком,
толкнув руку за пачкой завтрашних сигарет,
раздув потолок затенённый куполом обсерватории…
  


Откровение                                                  

Из дребезжащего нутра последней электрички вывалилась
убитая и отупевшая, пьяно-возбуждённая и кокетничающая,
запоздало якающая и прочая, прочая, прочая – отпечатанная всеми
штемпелями цивилизации толпа.
Понесла себя со всей этой шелухой в тёмный тоннель
призрачно шуршащей аллеи,
глядя только под ноги и теряя…
ВЕЧНОСТЬ.
Ту,
что была над головой.
В ясном и уже холодеющем, полуночном небе августа
проступили испариной на челе бесконечности
туманности и поля звёздной пыли.
И чтобы двигаться с ними, а не с экстравертными выхлопами толпы,
надо было только поднять глаза – и всё. Всё.
Обращённый к небу взгляд мгновенно наливался дымчатым
текучим блеском Млечного пути, колючим первобытным орнаментом
мифологических созвездий.
Пространством
недоступным ни к поглощению, ни к преодолению, ни даже к смещению –
сколько бы шагов по аллее ни пришлось пройти.
Задрав голову, касаешься глазами этого вспыхнувшего на 
Божественное  мгновение  фейерверка,
затухание которого не увидит никто,– 
и ощущаешь себя одной из его мелких искр, сию секунду скользящих
в зареве других.
И уже неважно, что ты погаснешь раньше:
ведь под ногами не пыльная аллея,
не одна из мириадов* Земель, – это детали,– под  ногами ВСЕЛЕННАЯ…
          
С нею мы вошли в скрипучую дверь подъезда.
Где-то в пространстве шелестела редеющая толпа…
                  __________________________________
                  *Мириады – (от греч.) великое, неисчислимое множество(прим.автора).
  


Посвящение Н. Рубцову                    

Пусть будет полночь, и укус гюрзы
В открытую подмышку,
Слева,
В мякоть…
И брызнут искры спелой бирюзы,
Как будто в горницу  звезда зашла поплакать.

Ну, вот  и  всё…
Не удержал строку,
Которая на вспышке подгорела.
Но спрячусь в ней,  – ладошка  под щеку, – 
Загадкою, свободною от тела…
                                                                          


Вольная эпитафия                             

Когда уходят поэты –
Не падают с неба звёзды,
Суда не теряют курса,
Не рушатся города.
Просто стихи-сироты
По миру разбредутся,
Или душой пленённой
В пыльных уснут шкафах…



Выдох                                                                 

Дождь – нудный, холодный, ноябрьский – иссяк.  
Осталось  ощущение сырости, заползающей за шиворот.
Осталась дрожь.
Осталась серость. 
И тяжесть за плечами осталась – 
крылья, 
обмякшие волглыми, упившимися воды тряпками.   
Б-ррр…

Но уже почудился выдох Севера, 
заскрипело под подошвами, 
яркой сыпью звёзд воспалилась теряющая дымку чернота. 
И там, 
в ней, 
где-то между чёрным холодеющим небом 
и чёрной промокшей землёй 
перекликались, предвкушая встречу с близкой Ладогой, стада перелётных гусей...

Стада, 
невидимые волны, 
ещё, ещё, неведомо откуда, неведомо куда, 
словно мощное дыхание, непрерывное движение жизни, мира, 
не внимающее нашей дрожи, тревоге, колебанию…  
Оно не остановимо; оно - вечный двигатель... 
За сколько веков от этого вечера оно уже было? 
Сколько веков таких дождей оно всё ещё будет?.. 
Успеешь выжать свои тряпки?..



Сарайно-телескопическое                       

По вечерам хожу гордиться
На двор, в заброшенный сарай.
Там на стене, в газетных лицах,
Тех пор прожитый календарь.
Со мной Леонов и Беляев,
И фронтовик Береговой –
Мы вместе космос наблюдаем
Сквозь брешь фронтона под стрехой.
Дымок беспечной сигареты
Сквозит в межзвёздную дыру,
А вон «СОЮЗ», сойдя с ракеты,
Спешит к стыковке поутру…
                     ***
Дыра – оно, конечно, скверно,  – 
Уверен житель каждой Польши.
Зато я вижу достоверно,
Что наших спутников всё больше…
                                                                        

2018
 
Мягков Александр # 12 февраля 2018 в 16:11 +1
Я вижу так:Власть-утопия!Жить надо в мире...Кризиса не случится,пока всё меняется на деньги...Живём спокойно ещё лет двадцать,пока чувачки не пересмотрят вид на жизнь...)))спасибо,Алексей!!!
Алексей Бриллиантов # 13 февраля 2018 в 12:11 +2
Концепции не понял, но то, что она есть - обнадёживающий факт))). Моё почтение, Саша.
Айк Лалунц # 13 февраля 2018 в 04:07 +2
Уважаемый Алексей, поздравляю от всей души! Замечательнейшие, берущие за душу стихи!
Новых творческих находок Вам и море вдохновения!  
Громадное спасибище за Ваше огромное неравнодушное сердце и широкую добрую душу!
Алексей Бриллиантов # 13 февраля 2018 в 12:26 0
Спасибо, Лена. Особенно за "добрую душу". Нет , я и сам так думаю, но в реале боюсь не все бы с вами согласились)
Моё Вам почтение.
анфиса # 14 февраля 2018 в 04:40 +1
Мало что поняла.Но одно поняла сразу- про войну-"Обозреватель".Над остальными стихотворениями думаем с батей.Стиль не мой, я люблю , когда всё ясно, певуче,коротко.Свободного времени у меня в день -двадцать минут. Алексей Валерьевич, ваши стихи за это время не изучишь.Год нужен!Спасибо, за "новенькое".Не прощаюсь.
Алексей Бриллиантов # 14 февраля 2018 в 12:49 0
Нас на земле несколько миллиардов, и нет двух одинаковых. Так что 20 строк из тысячи, которые пришлись лично Вам, Анфиса - это нормальный результат. То, что надо. Моё почтение.
Вера # 14 февраля 2018 в 09:41 +2
Алексей Валерьевич, во-первых, поздравляю с таким чудесным циклом стихотворений Ваших, а во- вторых,  уж Вы меня извините, но не могла я откликнуться на  ТАКИЕ стихи несколькими строчками. Просто Бог не велит.
Торопилась, конечно: если бы заранее знать? Возможно, что-то и не совсем так поняла или изложила не очень точно, но зато от души.

ПОЭТ, «В ЧЬИ ГЛАЗА  ЗАГЛЯДЕЛОСЬ   БУДУЩЕЕ» (Эссе)

К сожалению, я не так давно в " Доме…" (с 2016года, да и то с большим перерывом), поэтому не могу во всех тонкостях и подробностях проследить, как формировался творческий почерк замечательного поэта Алексея Бриллиантова, хотя бы с того момента, как он здесь появился. Не знаю подробно его биографии, не все его стихи читала, поэтому ограничусь только этим его последним циклом под названием  "Порядок вещей",  да и то кратко, дабы не возбуждать недовольство некоторых благородных читателей, которым воспринимать меня неинтересно, о чём они заявляли неоднократно и в очень эмоциональной форме, поступая как собака на сене: и сама не буду есть, и другим не дам.

Поэт Алексей Бриллиантов, - безусловно, поэт, и поэт истинный. Его поэтический взгляд, охватывая пространство земли, поднимается к небу ближнему и устремляется далее, в таинственную запредельную Вселенную. Если об известнейшем поэте, тоже из Петербурга, А. Кушнере обычно говорят, что он поэт жизни, то о А. Бриллиантове можно с уверенностью утверждать, что это певец земного человеческого космоса и завораживающей гармонии небесных сфер.
Отсюда и его первая мерка человека: "Какое мне дело до роста того, Кто никогда не смотрит снизу - вверх?.."
Поэтический взгляд его отличается глубиной и остротой восприятия, особым, только ему присущим даром проникать в самую суть вещей и событий.
Думаю, что неслучайно его поэтический цикл открывается стихотворением   "Мерки", где каждая его часть - готовое философское обобщение, которое  в  каждом конкретном образе, отчасти парадоксальном, показывает, какой мерке, какому духовному измерению соответствует тот или иной человек. Надо отметить, что поэт почти никогда не использует прямоговорение и линейное построение текста. Его стихи многомерны и многослойны.
Его экскурсы в историю глубоки и пророчески обобщены. Это не взгляд человека со стороны или обусловленный где-то вычитанной, часто эпатажной и пошлой, исторической правдой. Можно говорить, что сама Россия, её прошлое и настоящее прошли через его сердце. Думаю, что во многом способствовала этому и его работа, позволившая будущему поэту просквозить свою страну не только пристальным взглядом( вдохом), но и почувствовать её материально: потрогать рукой и ощутить телом всю её земную крепость ("Видение о Стоянии") и уязвимость ("Европа. Опять 14-ый", " Отражение " Двенадцати" А. Блока" ), красоту, неизменность, вечность Родины ("Железнодорожный  рефрен", " Сон") и любовь ( " Кликун", " Дедя", "Выдох".)
Алексей – человек - воин по своему первому призванию, испытавший, наверное, всё, что свойственно этому служению. Помню его стихотворения о военных  переходах, маршевых бросках, боевых заданиях, особом солдатском товариществе, драматических моментах, которые ему пришлось пережить. Но пишет он об этом мало и как будто не с большой охотой. Вероятно, вспоминать былое ему не очень-то легко, как человеку, прожившему трудную и опасную жизнь.
Екатеринбургский поэт Ю. Казарин, зав. отделом поэзии журнала "Урал", прекрасный учёный - филолог и критик - аналитик, через руки и душу которого проходят сотни и тысячи поэтических рукописей помесячно и ежегодно, признаётся, что не любит стихи бывших военных. Вероятно, его не устраивает, как я предполагаю,  зацикленность авторов на военных темах (Вспомните Грибоедова: "Всё служба на уме"),  пафосность, выработанная долгой службой обезличенность, этакая душевная короста и непрошибаемость, невосприимчивость к более тонким материям и движениям души, которую они иногда полупрезрительно называют "философией", постоянно навязываемый казённый патриотизм. Пишу всё это только потому, чтобы сказать, что Алексей Бриллиантов совсем не подходит под все эти типичные  социальные и нравственные мерки бывшего военного. Его мужественная и всё-таки очень тонкая душевная организация позволяет только удивляться такому необыкновенному духовному сплаву. Возможно, только внешняя выправка да несколько суровое лицо выдают в нём бывшего офицера.
Поэтому, наверное, может он понять и поэтов, которые ему, кажется, на первый взгляд, совершенно далеки и по душевному, жизненному настрою, и по манере письма. Возьмём , к примеру, того же Николая Рубцова из бывших " тихих лириков".
Алексей в своём цикле посвятил ему совсем небольшое стихотворение,  которое вместило очень многое и главное в творчестве поэта: какую-то только Рубцову да, пожалуй, ещё  Есенину свойственную стихийную, нутряную народность; трагическую судьбу самого поэта и  очень тёплое , задушевное, истинно русское начало с его горницей, звездой, зашедшей вот так просто поплакать над судьбой поэта,   "брызгами спелой бирюзы" вместо слёз. Земля и небо как будто соединяются в этом общем плаче над судьбой поэта.

ПОСВЯЩЕНИЕ  РУБЦОВУ
Пусть будет полночь, и укус гюрзы
в открытую подмышку,
Слева,
В мякоть…
И брызнут искры спелой бирюзы,
Как будто в горницу звезда зашла поплакать.

Ну, вот и всё…
Не удержал строку,
Которая на вспышке подгорела.
Но спрячусь в ней, - ладошка под щеку,-
Загадкою, свободною от тела.

В начале текста ещё чувствуется, как это и положено, некая отстранённость автора от своего создания, но в последних двух строках автор и герой как будто совсем неразличимо сливаются воедино (ведь автор - тоже поэт, а судьба поэта, как ни казалась бы она  внешне прозрачной и ясной, - всегда загадка).
И так уютно им здесь спрятаться вдвоём и уснуть, по- детски подложив ладошку под щеку. Нет смерти - всего лишь сон, возвращение в детство, почему и такое умиротворение души в конце всех тревог.
А далее, как бы продолжая рубцовскую тему, - "Вольная эпитафия" уже всем ушедшим поэтам и предполагаемые судьбы их детей, "стихов - сирот", разбредающихся по свету  или стихов- пленников пыльных шкафов.

Когда уходят поэты-
Не падают с неба звёзды,
Суда не теряют курса,
Не рушатся города.
Просто стихи- сироты
По миру разбредутся,
Или душой пленённой
В пыльных уснут шкафах…

В стихотворениях А. Бриллиантова, где слышится отзвук отгремевших революций и общественных катаклизмов, звучит, как всегда по- своему выраженная, в разных вариациях, перекличка с Пушкиным:
"Не приведи бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный".

Ещё из хроник…

Революция может быть
Делом неизбежным.
Может.
С какого-то момента…
Однако она не может быть
Делом добрым,
Потому как излом, разделение и подавление-
А, значит, озлобление-
Её суть с любого момента.

"Так шли, штыками клубя рассвет,
А вслед за ними двенадцать бед,

Но прежде, свыше, беда одна:
Надежды лодка достигла дна."
(Отражение " Двенадцати" А. Блока)

Отражение взглядов поэта, гуманного релятивиста, мы видим в этих строках. Ему, прочувствовавшему в душе своей эту бездну, ощутившему результаты этого взрыва  не в мечтах устроителей счастливой жизни людей, а из нашего настоящего видно больше. Все  эти  "двенадцать бед", увеличенных и десятикратно, и стократно, потому и печально, что «Надежды лодка достигла дна». Поэту  хочется , чтобы люди научились мыслить трезво.  Будто бы словами из хроник( мы это уже проходили) пытается убедить людей в непреложной истине фактов. И, если "революция с какого-то момента может быть делом неизбежным", нельзя, недопустимо доводить ситуацию в стране, в душах людей до такой степени, когда "излом, разделение, подавление" и, как результат, "озлобление".
Пушкин в подобном случае видел решение вопроса в гуманном обустройстве государства, " в распространении правил человеколюбия и гуманности", но не меры насильственные и жестокие.
Интересны взгляды поэта на " ландшафт" нашей теперешней политической обстановки  в стране, на проблемы вхождения во власть и укрепления в ней своих позиций. Стихотворение" Трибуну", как я поняла, посвящено Владимиру Путину, нашему главному идеологу и вождю (недаром же несколько ироничное " трибун").
Стихотворение очень правдивое, честное и глубокое. Я бы определила его как  "рецепт" вхождения во власть и" правила" закрепления в ней. В тексте последовательно развитая хронологическая цепь превращений, своеобразные ступени от определения цели," сбивания в Орду", необходимых  "хлопот дня" и, наконец, соответствующий настрой " чтобы Последний из племён  От крыльев беркута в себе нащупал память, Желая небосклон отбить у волн, Под пастбища наметив Орион…"Замыслы и аппетиты, конечно, грандиозные.
Магистральный символ знамён неслучайно проходит через всё стихотворение:"В Орду собьются, в цвет одних знамён", "Выбить шёлк знамён" (а знамёна-то, оказывается, старые: пыль приходится выбивать: что-то подобное- " А король-то голый!) и далее: "Шелка обветренных знамён". О многом заставляет задуматься это стихотворение. Почти каждое слово и выражение в нём - шифры, своеобразные коды времени. У каждого своя правда и свои устремления: у трибуна, историка, поэта.
Поэту здесь отведена роль , думаю, больше не летописца, а свидетеля и судии: именно его сознанием, мыслью, предвидением пишется история. И именно его, думается, " строку в клочке бумаги писчей" найдут потомки в черновике, " зарытом под сукно", - истину человека , которому можно доверять.
На удивление проницательно и зорко поэт, главная часть жизни которого , наверное, пришлась на брежневские годы, чувствует и понимает современный мир нашей жизни. Он неоднократно создаёт его социальный и нравственный портрет,
то  объединяя общее, соответствующее большинству, то выхватывая из этой общности отдельные  выразительные детали-лица. Он пристально присматривается  к своим современникам, показывая их, то общим крупным планом, то почти стереоскопически, и, как всегда, его наблюдения на редкость точны, многоплановы, даже порой скрупулёзны, но всегда крайне убедительны и впечатляющи.
В стихотворении "Сквозняк" саркастически обрисованные персонажи, имитирующие своим поведением подобие жизни, действительно, по словам автора,-
" готовые наброски к полотну " У последнего рубильника". Эти люди в чаду своих промыслов, страстей , пороков и желаний так и не заметили свой общий конец, начавшийся с обыкновенного сквозняка из открытой двери:

За общим оживлением никто так и не заметил вошедшего….
вошедшую…
Вошедшее…
Никто.
Однако новый гость уже обнял за плечи
всех,
ласково и невесомо,
как языки пламени,
рождённого от стопки салфеток и летающей сигареты,
обнимали в подсобке
баллон с аргоном…

В стихотворении " Откровение" те же герои - современники- толпа, " отпечатанная всеми штемпелями цивилизации", имитирующая жизнь, которая  глядит " только под ноги" и теряет …
ВЕЧНОСТЬ.
А далее поэт отводит взгляд от  этой дребезжащей на разные лады возбуждённой и собой, и алкоголем толпы и обращает свои глаза к небу, "пространству, недоступному ни к поглощению, ни к преодолению, ни даже к смещению"…
Пыльная аллея, куда устремила свой бег" убитая и отупевшая, пьяно - возбуждённая" толпа из электрички и "Божественное мгновение фейерверка, затухание которого не увидит никто…"
Эта антитеза, контраст, противостояние, если хотите, - завершающий аккорд  и к бессмысленности жизни(в её первом варианте), и одновременно вдох ВЕЧНОСТИ и ВСЕЛЕННОЙ,  пусть хоть  намекающий на  жизнь вечную…
Если говорить о конкретных впечатлениях от стихов Алексея Бриллиантова, то для меня особенно любимые - это "Кликун", "Выдох", " Сон", "Дедя", "Верлибр бессонницы". Почему я не писала о них? Коротко, кое-как, даже трогать не хочется - боюсь испортить.  Ведь каждое из них - отдельная жемчужина и достойна соответствующего оформления.
Во- вторых, любое из этих стихотворений – сокровенность  души, об этом надо говорить отдельно. Мне же в данном случае хотелось остановиться на нашей общей картине жизни настоящего , проистекающего из прошлого, и вместе с поэтом хоть чуточку осмыслить будущее.
Хотелось ещё, конечно, написать о жанровом многообразии представленных стихов - тема бесконечно интересная, но…обстоятельства вынуждают.
В заключение хотелось бы отметить, что стихотворения Алексея Бриллиантова - это цельный, неисчерпаемый до конца, как и у каждого большого поэта, мир смыслов, наблюдений и ненавязчивых, иногда иронически парадоксальных выводов,  прикоснувшись к которому, даже сбоку, обретаешь в какой-то мере именно его, бриллиантовскую, свободу, широту и глубину дыхания нашего настоящего, прошлого и будущего.
Алексей Бриллиантов # 14 февраля 2018 в 12:41 +2
Вера, моя глубочайшая признательность, за это эссе. Совершенно не важно, что в нём "точно", а что "по-своему". По-моему, совершенно не важно. Пребываю в абсолютной уверенности, что поэзия это вообще не про аптекарскую точность, не энциклопедию пишем. Стараюсь избегать явных призывов и рецептов именно потому, что это уже иной жанр, а моя забота прощупывать слои жизни, ставить вопросы, которые забываются в суете, пробуждать чувства, которые выветриваются во времени и т.п. А , значит, бесконечно дорого любое отражение, рождённое моим текстом, особенно такое благодарное , как Ваше, такое глубокое, как Ваше. Оно обладает той истинностью для Вас , которое и оправдывает само существование А.Б., как поэта. Именно это для меня важно.
Ещё раз спасибо, Вера. Моё почтение.

P.S. Кстати, занимательно, но Урал, а точнее Свердловск - место, где начиналась моя армейская  и поэтическая часть жизни.
скорпион # 17 февраля 2018 в 13:10 +3
Алексей Валерьевич, поздравляю Вас с публикацией прекрасного цикла стихотворений «Порядок вещей», располагающего к размышлениям. Все стихи написаны очень оригинально, многопланово. Им свойственна аутентичность (конгруэнтность) художественного высказывания, выраженная в интерактивном взаимодействии автора, героя, читателя в эстетическом процессе.
Для себя выделил «Ню». Вспомнил пьесу Джона Б. Пристли «Опасный поворот». Поиск «обнажённой правды». У, Вас, это сделано очень кратко, ёмко и парадоксально.
С уважением Алексей.
Алексей Бриллиантов # 17 февраля 2018 в 18:18 +3
Моё почтение, Алексей. За поздравление-спасибо. И бальзам на душу, что связность оказалась заметной - хотелось, чтобы это было так. Всего наилучшего, Алексей.