КРИТИЧЕСКИЙ ЭТЮД ВЕРЫ О ХОДАСЕВИЧЕ. ЧАСТЬ II

4 октября 2017 - Администратор
article100380.jpg

Рады предложить продолжение критического этюда о поэте Вячеславе Ходасевиче нашего автора Веры. Начало можно посмотреть в рубрике "Топ месяца" за июль этого года.

 

« РОДНОЙ   ДУШИ  И  ДУХА ПЕРЕЗВОН…»

Основная тема сборника « Тяжёлая лира» - бытие души в «Я» поэта. По подсчётам  Ю.И. Левина, « душа»- самое частое слово в «Тяжёлой лире». « Главное отличительное свойство души у Ходасевича - её автономное, самостоятельное, независимое не только от тела, но вообще от Я существование. У Ходасевича полное разделение души и Я, душа сильна и свободна, и трагедия - не в душевно- духовной немощи Я, а в жалкой телесной оболочке, от которой душа свободна, в то время как Я с этой оболочкой нераздельно сращено.  Ближе всего концепция души, как она представлена в «Тяжёлой лире», первобытно- анимистическому представлению о душе как « двойнике» человека, способном отделяться от него ( во сне, в обмороке, после смерти). Религиозно- философское преломление этого архетипа, иногда очень близкое концепции Ходасевича, можно найти в христианской мистической традиции, например, у Бернарда Клервосского( с его представлением о духе, выходящем из себя и погружающемся в океан бесконечной истины), Гуго Сен- Викторского (душа возвышается над самой собой и тонет в океане божественного света), Франциска Сальского и т. д. , но наиболее развёрнуто – у Мейстера Экхарта»  (Левин Ю.И. О поэзии Ходасевича. Также Избранные труды. Поэтика. Семиотика.)
Путь Ходасевича лежит не через « душевность», а через преодоление и преображение. Душа, « светлая Психея», для него- вне подлинного бытия. Чтобы приблизиться к нему,  она должна стать « духом» родить в себе дух. Различие психологического и онтологического начала редко более заметно, чем в стихах Ходасевича.
Пот любит свою душу. Пожалуй, это самая нежная , единственная и ничем не замутнённая любовь поэта к своей  Психее. Она невольно заставляет поэта любить и самого себя как « сосуд, непрочный , некрасивый», только за то, что он вмещает дорогое для него.
И как мне не любить себя,
Сосуд непрочный, некрасивый,
Но драгоценный и счастливый
Тем, что вмещает он - тебя?
Но « простая» душа даже не понимает, за что её любит поэт. Она живёт как бы сама по себе.
И от беды моей не больно ей,
И ей невнятен стон моих страстей.
Душа ограничена собою, чужда миру и даже её обладателю. « Дар тайнослышанья тяжёлый» ей не под силу: « Психея падает под ним». Не зря же поэт называет её  с сожалением и любовью «падучая моя».
К Психее
Душа! Любовь моя! Ты дышишь 
Такою чистой высотой, 
Ты крылья тонкие колышешь 
В такой лазури, что порой,
Вдруг, не стерпя счастливой муки, 
Лелея наш святой союз, 
Я сам себе целую руки, 
Сам на себя не нагляжусь.
И как мне не любить себя, 
Сосуд непрочный, некрасивый, 
Но драгоценный и счастливый 
Тем, что вмещает он - тебя?
1920

* * *
Так бывает почему-то:
Ночью, чуть забрезжат сны –
Сердце словно вдруг откуда-то
Упадает с вышины.
Ах! – и я в постели. Только
Сердце бьется невпопад.
В полутьме с ночного столика
Смутно смотрит циферблат.
Только ощущеньем кручи
Ты еще трепещешь вся –
Легкая моя, падучая,
Милая душа моя!
1920
Душа
Душа моя - как полная луна: 
Холодная и ясная она.
На высоте горит себе, горит - 
И слез моих она не осушит:
И от беды моей не больно ей, 
И ей невнятен стон моих страстей;
А сколько здесь мне довелось страдать - 
Душе сияющей не стоит знать.
1921
Элегия
Деревья Кронверкского сада 
Под ветром буйно шелестят. 
Душа взыграла. Ей не надо 
Ни утешений, ни услад.
Глядит бесстрашными очами 
В тысячелетия свои, 
Летит широкими крылами 
В огнекрылатые рои.
Там все огромно и певуче, 
И арфа в каждой есть руке, 
И с духом дух, как туча с тучей, 
Гремят на чудном языке.
Моя изгнанница вступает 
В родное, древнее жилье 
И страшным братьям заявляет 
Равенство гордое свое.
И навсегда уж ей не надо 
Того, кто под косым дождем 
В аллеях Кронверкского сада 
Бредет в ничтожестве своем.
И не понять мне бедным слухом, 
И косным не постичь умом, 
Каким она там будет духом, 
В каком раю, в аду каком.
1921

* * *
Психея! Бедная моя!
Дыханье робко затая,
Внимать не смеет и не хочет:
Заслушаться так жутко ей
Тем, что безмолвие пророчит
В часы мучительных ночей.
Увы! за что, когда всё спит,
Ей вдохновение твердит
Свои пифийские глаголы?
Простой душе невыносим
Дар тайнослышанья тяжелый.
Психея падает под ним.
1921

***
Пробочка над крепким йодом!
Как ты скоро перетлела!
Так вот и душа незримо
Жжет и разъедает тело.

Конечно,  в душе спит дух, но он ещё не рождён. Поэт ощущает в себе присутствие этого начала, соединяющего его с жизнью и миром. Он, изнемогая, живёт в ожидании этой благодати, этого преображения слабой Психеи в величественный дух, не ограниченный в своей свободе. Но благодать не даётся даром, дух  рождается в борьбе и преодолении, человек в этом стремлении иногда осуждён на гибель и должен быть готов к этому.
За редким исключением, гибель - преображение Психеи- есть и реальная смерть человека. В иных стихах  поэт даже зовёт её как освобождение и даже готов   «пырнуть ножом» другого, чтобы помочь ему преодолеть слепоту жизни. И девушке из берлинского трактира шлёт он пожелание -  злодею «попасться в пустынной роще вечерком», освободить её дух, чтобы не мучиться всю жизнь в жестокой пустыне бытия.
Иногда и  смерть не представляется ему выходом, она лишь новое и жесточайшее испытание, последний искус. Но и искус этот он принимает, не ища спасения. Поэзия ведёт к смерти и лишь сквозь смерть - к подлинному рождению. В этом онтологическая правда для Ходасевича.
Из дневника
Должно быть, жизнь и хороша, 
Да что поймешь ты в ней, спеша 
Между купелию и моргом, 
Когда мытарится душа 
То отвращеньем, то восторгом?
Непостижимостей свинец 
Все толще, над мечтой понурой - 
Вот и дуреешь наконец, 
Как любознательный кузнец 
Над просветительной брошюрой.
Пора не быть, а пребывать, 
Пора не бодрствовать, а спать, 
Как спит зародыш крутолобый, 
И мягкой вечностью опять 
Обволокнуться, как утробой.
1925
Ласточки
Имей глаза – сквозь день увидишь ночь,
Не озаренную тем воспаленным диском
Две ласточки напрасно рвутся прочь,
Перед окном шныряя с тонким писком.
Вон ту прозрачную, но прочную плеву
Не прободать крылом остроугольным
Не выпорхнуть туда, за синеву.
Ни птичьим крылышком, ни сердцем подневольным.
Пока вся кровь не выступит из пор,
Пока не выплачешь земные очи –
Не станешь духом. Жди, смотря в упор,
Как брызжет свет, не застилая ночи.
1921

«И  ВОЛЕЙ  УПОРЯДОЧЕННЫЙ    ХАОС». 
Шаг за шагом изучая творчество поэта, задаёшься вопросом, что давало ему силы в неравной борьбе со своим веком, судьбой, жизненными обстоятельствами, поддерживало  дух в порой невыносимые для него периоды жизни. Думаю, что суровый и непреклонный характер, творческая воля, не позволявшая поэту сойти с дистанции, изменить своему, индивидуальному пути в литературе. И, конечно же, периоды творческого озарения, особенного вдохновения, которое являлось ему в форме своеобразной музыки, возвращая поэта в родную для него стихию.
Душа поэта плачет над кровавым распадом привычного мира, над разрушением морали и культуры. Но поскольку поэт следует «путём зерна», т.  е. принимает жизнь как нечто не зависящее от его желаний, определенное какой-то внутренней, природной силой жизни, он во всём пытается увидеть высший  смысл. Он не протестует и не отрекается от Бога. У него и раньше не было идеально- созерцательного взгляда на жизнь и людей. Он, как и Блок, полагает, что в  грянувшей буре должен быть высший, очистительный смысл. Вопреки  гнетущим картинам окружающего мира, поэт прислушивается к музыке своей души, пытающейся гармонически соединить безвозвратно  разрушенное и ушедшее.
Не случайно свой предпоследний сборник « Тяжёлая лира» Ходасевич открывает стихотворением « Музыка».
Всю ночь мела метель, но утро ясно.
Еще воскресная по телу бродит лень,
У Благовещенья на Бережках обедня
Еще не отошла. Я выхожу во двор.
Как мало всё: и домик, и дымок,
Завившийся над крышей! Сребро-розов
Морозный пар. Столпы его восходят
Из-за домов под самый купол неба,
Как будто крылья ангелов гигантских.
И маленьким таким вдруг оказался
Дородный мой сосед, Сергей Иваныч.
Он в полушубке, в валенках. Дрова
Вокруг него раскиданы по снегу.
Обеими руками, напрягаясь,
Тяжелый свой колун над головою
Заносит он, но – тук! тук! тук! – не громко
Звучат удары: небо, снег и холод
Звук поглощают... "С праздником, сосед".
– "А, здравствуйте!" Я тоже расставляю
Свои дрова. Он – тук! Я – тук! Но вскоре
Надоедает мне колоть, я выпрямляюсь
И говорю: "Постойте-ка минутку,
Как будто музыка?" Сергей Иваныч
Пеpeстaeт работать, голову слегка
Приподнимает, ничего не слышит,
Но слушает старательно... "Должно быть,
Вам показалось", – говорит он. "Что вы,
Да вы прислушайтесь. Так ясно слышно!"
Он слушает опять: "Ну, может быть –
Военного хоронят? Только что-то
Мне не слыхать". Но я не унимаюсь:
"Помилуйте, теперь совсем уж ясно.
И музыка идет как будто сверху.
Виолончель... и арфы, может быть...
Вот хорошо играют! Не стучите".
И бедный мой Сергей Иваныч снова
Пеpeстaeт колоть. Он ничего не слышит,
Но мне мешать не хочет и досады
Старается не выказать. Забавно:
Стоит он посреди двора, боясь нарушить
Неслышную симфонию. И жалко
Мне наконец становится его.
Я объявляю: "Кончилось!" Мы снова
За топоры беремся. Тук! Тук! Тук! А небо
Такое же высокое, и так же
В нем ангелы пернатые сияют.
1920

Эту музыку совсем уж ясно слышит герой Ходасевича, когда колет дрова. Занятие столь прозаическое, столь естественное для тех лет, что услышать в нём  какую-то особую музыку можно было лишь увидев в этой колке дров, в разрухе и катастрофе некий таинственный Божий промысел, свою, особенную логику. Эта музыка, преодолевающая хаос, а иной раз и в самом хаосе  обнаруживающая смысл и соразмерность. Музыка самой жизни, продолжающейся вопреки всему.
Пернатые ангелы, сияющие в морозном небе,- вот правда страдания и мужества, открывшаяся поэту, и с высоты этой Божественной музыки он уже не презирает, а жалеет тех, кто её  слышит.
В это время поэзия Ходасевича начинает приобретать  характер классических традиций. Стиль Ходасевича связан со стилем Пушкина, но родился он не в пушкинскую эпоху и не в пушкинском мире. К этому стилю( классике уже вторичного порядка) поэт пробился через все символические туманы. Всё это объясняет его техническое пристрастие « к прозе в жизни и в стихах» как противовесу  зыбкости и неточности поэтических « красот» тех времён.
И каждый стих гоня сквозь прозу,
Вывихивая каждую строку,
Привил- таки классическую розу
К советскому дичку.
В   стихотворении» « Баллада» скучная и неприглядная  действительность («штукатурное небо», « солнце в шестнадцать свечей»), сдавливающая, сужающая духовный мир поэта, внезапно, под влиянием  вдохновения, выраженного в своеобразной музыке, позволяет поэту выпрямиться в полный рост, достигая пророческой силы , воплощённой в поистине космических образах.
Однообразная, тоскливая обыденность исчезает, когда героя посещает вдохновение, внешним выражением которого становится странное медиумическое  качание, немного даже смешное в своём однообразии.  Ходасевич не боится непоэтических деталей и образов, часто придавая им высокий ценностный ореол:
И я начинаю качаться,
Колени обнявши свои,
И вдруг начинаю стихами
С собой говорить в забытьи.
Музыка, первозданная стихия ещё не оформившегося слова (мотив романтический и символистский), преображает лирического героя:
Бессвязные, страстные речи!
Нельзя в них понять ничего,
Но звуки правдивее смысла,
и слово сильнее всего.

И музыка, музыка, музыка
Вплетается в пенье моё,
И узкое, узкое, узкое
Пронзает меня  лезвиё.

Приход вдохновения метафоризируется как рана, нанесённая лезвием,- рана, ибо высшая сила должна пронзить косную плоть.
Преображение величественно и грандиозно, как в видениях пророков или протопопа Аввакума:
Я сам над собой вырастаю,
Над мёртвым встаю бытием,
Стопами в подземное пламя,
В текучие звёзды челом.

Условная поэтическая символика (лира, ветер, Орфей) сращена с психологически точным описанием своеобразного транса:
И в плавный, вращательный танец
Вся комната мерно идёт,
И кто-то тяжёлую лиру
Мне в руки сквозь ветер даёт.
И нет штукатурного неба
И солнца в шестнадцать свечей:
На гладкие чёрные скалы 
Стопы опирает - Орфей.
Манифест  поздней  поэзии Ходасевича - звук правдивее смысла. Поэт уверен, что музыка стиха важнее, значимее, достовернее его грубого одномерного смысла.
Очень богато в этот период оркестрованы стихи Ходасевича. В них много воздуха, много гласных, есть чёткий  и лёгкий ритм освобождённого духа, свойственный человеку, « в Божьи  бездны соскользнувшего». Не о чем печалиться, не о ком страдать, нечего жалеть. Слова самые простые, но звук музыкальный, чистый и лёгкий. О вещах невыносимых, немыслимых поэт говорит спокойно, даже с какой-то радостью, несмотря ни на что, как будто заглянул уже за окраину бытия и слышит совсем иную музыку иных, запредельных сфер:

* * *
Ни жить, ни петь почти не стоит:
В непрочной грубости живем.
Портной тачает, плотник строит:
Швы расползутся, рухнет дом.
И лишь порой сквозь это тленье
Вдруг умиленно слышу я
В нем заключенное биенье
Совсем иного бытия.
Так, провожая жизни скуку,
Любовно женщина кладет
Свою взволнованную руку
На грузно пухнущий живот.
1922

Как в «Путём зерна», здесь не только символ живой и естественной связи с корнями, но и символический образ эпохи, вынашивающей будущее.

В заключение очень хотелось бы сравнить поэта с кем- то из его современников,  чтобы убедиться, что он был не одинок в своих творческих поисках,  в  ощущении и  новизны, и трагичности своего времени.
Поэтов не нашлось (слишком своеобразен Ходасевич),  отыскать кого-то , подобного ему, и по характеру творчества, и по складу ума и мироощущения, кроме А. Блока, невозможно – все значительно мельче, если оценивать общим планом, в совокупности всех достоинств.  Разве что Марина Цветаева вровень.
Но вот, кажется, из прозаиков, по- моему, больше всего подходит для сравнения недооценённый как в своём времени, так и в нашем оригинальнейший по своей творческой манере, идеям огромный  во всём Леонид Андреев.
« Первым русским писателем», « литературным крестным отцом» назвал Андреева А. .Ремизов, « настоящий талант» признавал в нём И. Бунин, « очень влюблён» в него был Б. Зайцев, « очень талантливого парня» ,Леонида Андреева, поддерживал М. Горький. А. Блок, написавший об Андрееве несколько статей( « Безвременье», « О реалистах», « О драме») высоко оценил его рассказы « Вор», « Жизнь Василия Фивейского», « Иуда Искариот», драму « Жизнь человека».
Неотъемлемая черта Серебряного века- спаянность творчества  и судьбы, философии и жизни, некий « мистический знак» (В. Ходасевич) объединяют обоих писателей.
Поэт Ходасевич и писатель Андреев жили и творили примерно в одно и то же время, в период глубоких перемен в социальном, историческом устройстве России. В бытовании и творчестве этих писателей , обречённых видеть эти глобальные сдвиги истории и запечатлевать их в своих произведениях, есть свой, особенный смысл.
Сравнивать поэта и писателя- не очень благодарное дело: в данном объёме это можно себе представить только в общих чертах. Но , по- моему, духовная сущность того и другого, некоторые черты их творчества поразительно смыкаются: это и психологизм, и провидческий характер их произведений, стремление дойти до самой сути, отражение в творчестве онтологического и духовного хаоса жизни, который неотступно следовал за ними и в конце концов привёл обоих к духовному одиночеству, « к провалу черного окна…, в сырую ночь, в осенний ливень.» ( А. Блок «Памяти  Л. Андреева»).
Манерой письма они, конечно, отличались друг от друга. Суховатый, точный, экономный в словах, рассудочный Ходасевич с его классической формой стиха и избыточный во всём, склонный к гиперболизации, нагромождению одних метафор на другие Андреев. Литературные критики Польши ,где рассказ Андреева « Красный смех» произвёл настоящий фурор, относили писателя к модернистам, западноевропейские- к экспрессионистам, но он был шире их.
Долгое время, на протяжении нескольких  десятилетий , Андреев, как и Ходасевич , был отлучён от русского читателя.
Оба писателя  понимали, что « революция столь же малоудовлетворительный способ разрешать человеческие проблемы, как и война».
Поэт  А. Смоленский писал о Ходасевиче:
Чуть слышно сквозь мечту и бред
Им говоришь про Вечный Свет,
Простой, как эта жизнь земная.
Вечный Свет, о котором говорил Ходасевич своим читателям, горел и в душе  романтика, надеявшегося на нравственное возрождение человека, Леонида Андреева. Оба  писателя  верили в благородство, добро, красоту, хотя чаще писали о мрачном и трагическом.
« Красный гроб» Ходасевича ( ст-ие « 2-го ноября») и  « красный смех» Андреева из одноимённого рассказа писателя о войне  стали для меня символом дисгармонии мира, вселенского хаоса, который сумели почувствовать и воплотить в своём творчестве эти великие художники слова, обладающие даром провидения и тайнослышания.

НА   ПРОСТРАНСТВЕ   ВРЕМЕНИ.

Мне пристало общаться с теми,
кто не ведает сном ли, духом,
как мы здесь убиваем время,
что рождалось в крови и муках.

Разворошенным стало небо.
Мы – птенцы и своё лопочем
в ожидании грёз и хлеба
жало жизни точим да точим.

С наших яблонь зелёных листья
опадают вместе с рассветом,
не успевши своё осмыслить-
как попало лежат, валетом.

Время стало большой прорехой,
неразборчивы песнопенья,
накануне « красного смеха»*
забываем закон спасенья.

Все отжимки своей мокроты
забиваем в ящик под « нечто», 
а текущие «позолоты»
упираются в слово « вечность».

Отголоски стыда витают –
на сегодня им мало спроса,
только прошлое увлекает-
настоящее под вопросом.

Хорошо лишь , когда под вечер,
отодвинув пространство мига,
шевелить, как листает ветер,
бесконечную жизни книгу.

Примечание: «Красный смех» - название рассказа Л. Андреева. В тексте ст- ия  употребляется как  нарицательное наименование.
Надежда Шаляпина # 6 октября 2017 в 13:28 +2
Вера, спасибо Вам за интересную работу, с удовольствием прочитала обе части. Недавно мне пришла книга В.Ходасевича "Ветер времени", буквально проглотила её за два вечера. Очень понравилась проза "Некрополь", "О себе", "О современниках": настолько живо, просто, волнующе!  К стихам хочется возвращаться и возвращаться... Редкий ум, цельный характер.
Вера # 7 октября 2017 в 11:41 +1
Спасибо, Наденька! Очень рада, что читаете. И даже книгу о Ходасевиче ,как я поняла, выписали. Его проза тоже интересна, особенно мемуары " Некрополь". Многое узнаешь не только о людях, но и о самом Серебряном веке его атмосфере , течениях.
В нашей библиотеке много книг Андрея Белого. Тоже интересный автор, особенно как теоретик символизма. Муж мой его постоянно читает. Между прочим, друг Ходасевича в эмиграции, с которым  впоследствии, после возвращения Белого в Россию, разошлись.