Косово: две правды и одна истина

30 января 2012 - Елена Мизюн
article6310.jpg

Поэма написана по сценарию одноимённого документального фильма режиссёра православного телеканала "Глас" Виктора Стеганцова. 

 

Господь Всевышний для детей любимых

Красóты неземные создаёт.

Во времена потерь невосполнимых

Он в скорбях утешает Свой народ.

Он в колыбели сербской православной

Многострадальный Косово хранит.

С заботой на Балканах дух державный

И сербское сознание крепит.

В сраженьи туркам сербы проиграли –

Уж более шести веков назад.

На Косовом на поле в битве пали.

Захвачен турками был славный град.

Турецкое владычество столетья

Держало в узах православный люд.

Но не сломились под турецкой плетью –

Спасали вера, пост, молитва, труд.

И крепли духом, и свободу ждали,

И закаляли души и сердца.

Но Господа за беды не ругали.

Стерпели с честью муки до конца.

Балканские народы правду ищут

Средь горьких поражений и побед:

В развалинах церквей, где ветер свищет,

Где раньше каждый Богом был согрет.

И знает та земля не понаслышке

Предателей, героев и святых.

Вкривь покосившись, скромные домишки

Ждут лучших дней на улицах пустых.

Здесь за последних два десятилетья

Исчезли храмы – сотни полторы.

Полмиллиона сербов, даже дети

Схоронены в подножии горы.

* * *

До глубины души, до кома в горле,

До слёз горячих изумлённых глаз,

Исполненный страдания и боли,

Послушайте монахини рассказ.

* * *

Он их запомнил в платьицах нарядных –

Двух дочек, милых девочек своих.

Сестричек, ангелочков ненаглядных –

Родных, любимых, сердцу дорогих.

Их день рожденья был один и тот же,

 Но с разницей в два лета и зимы.

Одной – четыре, старшей – шесть; похожи

На островки покоя средь войны.

Был праздничный пирог и угощенье –

Баранина под йогуртом в печи.

Но не попал отец на день рожденья –

Уехал на задание в ночи.

Он обещал жене и милым дочкам

Вернуться поскорее, до утра.

Не знал ещё тогда, что ставит точку.

Но есть приказ, и в путь давно пора.

Поведал командир ему в дороге,

Что серб в районе Митровицы взял

Албанского мальчишку на пороге –

В его саду он сливы воровал.

И в реку серб загнал его собакой,

Мальчишка захлебнулся, утонул.

И речью нецензурной, бранной всякой

На сербов всех он с яростью загнул.

Раздали всем оружие. Смеркалось.

Вот сербское село уж впереди.

Ему по указанию досталось

В дом скромный на окраине войти.

И мстить бесстрашно за единоверца,

За юного албанца отомстить.

Вошёл тихонько, но стучало сердце,

Не в силах жажду мести загасить.

Их было двое: женщина с ребёнком,

С десятилетним сыном перед ним.

Как будто разум затянуло плёнкой:

Не ведал, что творил ножом своим.

Убил обоих. А в ушах звучало:

«Стефáне, сыне! Стéфане! Сынок!»,

Как обезумевшая мать кричала,

Как кровь рекой лилась через порог.

Опустошённый, молча, возвращался,

Сошёл с машины раньше на версту.

Он шёл и думал, думал и боялся:

Забыть не сможет он расправу ту.

Шёл по селу, где жили его предки.

Вот дом его – в нём тихо и темно.

Наверно, не дождались его детки,

Все спать легли, зашторили окно.

Вдруг сердце закололо от тревоги.

Вошёл он в дом, от ужаса застыл.

Туман в глазах, и подкосились ноги.

Как волк, от горя громко он завыл:

С его семьёю так же поступили,

Как он совсем недавно поступал.

Двух дочек и жену его убили,

Совсем как он недавно убивал.

Они лежали, празднично одеты, –

Два ангела в небесных кружевах.

Померкла жизнь, в душе угас луч света,

Застыла боль потери на губах.

И он поклялся мстить до самой смерти.

Ничто не в силах клятву изменить.

Душа окаменела; в этой тверди

Не скоро сможет дух любви ожить.

Всё сотрясалось от войны безумной.

Земля была обожжена огнём.

И Косово тонуло в бойне шумной,

И ненависть входила в каждый дом.

Прошло немного времени, как снова

Пришли, благою миссией полны,

Святые миротворцы силой слова

Остановить все ужасы войны.

Им удалось остановить машину –

Безжалостную, жуткую войну.

Не всех ещё смела беды лавина,

И вечному не все предались сну.

Разрушены все фабрики и фермы.

Куда пойти работать, чтобы жить?

Как все, – он не последний и не первый –

Потерю близких он хотел забыть.

Как жить ему с такой душевной раной,

С такой незаполнимой пустотой?

Он понимал, что поздно или рано

Утихнет боль, но он – уже другой.

И вот однажды утром, на рассвете

В соседний монастырь он поспешил.

Он шёл и плакал так, как плачут дети,

О жизни той, в которой раньше жил.

Встречала православная обитель,

Святыня сербов – Печский монастырь,

Где тих, смиренен каждый её житель,

Апостолов читает и Псалтырь.

Вошёл в ворота верный мусульманин,

Свой труд и свои руки предлагал.

И хоть душой и сердцем был изранен,

Он возрожденью храма помогал.

Увиделась здесь с ним монашка наша,

Которая рассказывала нам

О мусульманине с душой погасшей.

Послушав, дали волю мы слезам.

Работал на износ и ждал мгновенья,

Когда расплату сможет совершить.

Выслеживал он жертву с упоеньем –

За дочек и жену хотел он мстить.

В нём не было эмоций, кроме боли

И чувства долга, чтобы мстить врагам.

Не знал он, что Сидящий на Престоле,

Свой приготовил путь его ногам.

Он вспоминал о девочках любимых,

Стоящих у калитки в день беды,

В их голосах, чуть слышно доносимых,

Журчали ручейки речной воды.

Всё в памяти мгновенно проносилось:

И дочки, и жена, и сербский дом –

«Стефáне, сыне!» – и в груди забилось,

И слёзы на глазах, и в горле ком.

Он нехотя с монахиней общался –

Она трудилась в трáпезной тогда.

Таких, как он, кормила, – кто боялся

Вернуться в прошлое, взглянуть туда.

И сербы, и албанцы – все смешались

Под кровом монастырским в храме том.

Трудились, ничему не удивлялись.

В ту пору жизни это был их дом.

Со временем общаться стали больше –

На кухне он всё чаще помогал.

Монашкины рассказы стали дольше,

Он много слушал, много он узнал.

Порою всё ему надоедало,

Когда учила мудрости его.

Твердила – в жизни всякое бывало,

Но прошлое не учит никого!

Что все равны пред Господом Всевышним,

Что зло нельзя исправить тем же злом,

Насилие насилием не спишем.

И вспомнил он опять тот сербский дом…

Она, конечно, очень много знала,

Но что могла старуха понимать?

Ему она однажды рассказала

Такое, что нельзя умом объять.

* * *

Она была в те годы молодою,

Как он сейчас, и тоже шла война.

А в сербский Клепац немцы шли толпою,

И с ними пýстоши – хорваты. Из окна

Она увидела, как всех к машинам гнали.

Сажали, увозили в никуда.

И, спрятавшись в сарае с сыном, ждали,

Глядели в щёлку с ужасом тогда.

На сторону врага ушли хорваты.

Они вошли в соседский ближний дом,

И в огненных лучах того заката,

В то, что творилось, верилось с трудом.

Там жил старик Лукашин от рожденья.

Из дома вывели жену в слезах.

И вывели детей его с презреньем,

И расстреляли на его глазах,

А старика забросили в машину.

Потом нашли её, сарай шерстя.

И с сыном поглотила их пучина,

По всем суставам, косточкам пройдя.

В концлагерь смерти привезли их ночью,

Их в Ясеновский лагерь привезли.

Приказ был: расстрелять всех сербов срочно.

Ко рву огромному их ночью повели.

Лукашин рядом с ними оказался…

Потом она прочла, после войны:

Палач отчёт подробный постарался

Составить о расправах той весны.

Палач убил Лукашина и сына,

Но не успел убить её тогда.

Её беда была непостижима,

Заполнила собою всё беда.

Писал палач: «Мы спорили с друзьями –

Зленушич, Шипка, Брзица, ну и я,

Кто больше всех оставит в этой яме,

На спор убитых, сербов из ружья.

И бойня началась, летели пули,

Из всех друзей я вырвался вперёд.

Той ночью даже глаз мы не сомкнули,

Всё умножали свой прискорбный счёт.

Мной овладело воодушевленье,

Я будто оторвался от земли.

Парил на небе в сладком упоеньи,

А жертвы всё росли, росли, росли…

Вот тысяча, а вот ещё плюс сотня,

А у друзей – по триста человек.

Я победитель среди них сегодня,

Всех истребил, всех в землю я поверг!

И вот в момент высокого паренья,

Когда подростка резал я ножом,

А мать его вопила в исступленьи,

Глазами я крестьянина нашёл.

Старик стоял, смотрел, как убиваю,

На сербах отрываясь от души.

И понял я, что прыткость я теряю,

Но всё твердил себе: «Давай, спеши!».

Каким-то неестественным покоем

Наполнен был старик через края.

Непостижимым внутренним настроем,

Как будто бы за зло, корил меня.

И добрые глаза печальным светом

Пронзали душу мне и жгли меня огнём.

Спокоен, тих, как ночь перед рассветом,

Святое что-то напрягало в нём.

Я подошёл узнать, кто он, откуда.

Сказал: «Меня Лукашиным зовут.

Из Клепаца, села, я родом буду.

Убили всех родных, один я тут».

Он говорил спокойно и без страха,

И это раздражало мой покой.

Я понял: это – приближенье краха,

Он без ножа расправится со мной.

Его покой потряс меня сильнее,

Чем стоны умирающих от мук.

И мне хотелось в сотни раз больнее

Измучить старика, вселить испуг.

Хотелось весь покой его разрушить

И потушить небесные глаза.

Невыносимо было его слушать.

Тогда ему с угрозой я сказал:

«Сейчас, старик, из строя быстро выйдешь,

И громко очень, из последних сил,

«Да здравствует Хорватия!» – так крикнешь,

Чтоб больше я об этом не просил.

Не крикнешь, я отрежу тебе ухо.

Давай, старик, кричи – тебе приказ!»

Старик молчал, а я со всего духа

Отрезал ухо, не моргнул мой глаз.

Лукашин не промолвил ни словечка.

Я снова ему крикнуть приказал.

Но он молчал. Я таял, словно свечка,

Лишь гнев во мне сильнее нарастал.

Второе ухо я ему отрезал,

Но он молчал, как верный партизан.

Как столб, стоял, как православный жезл,

А кровь рекой текла из свежих ран.

«Лишишься носа, сердце вырву, старый!» –

Я в бешенстве не знал, чем пригрозить.

Он посмотрел, и глаз печальных пара

Сумела до конца меня сразить.

Смотрел всё так же он невозмутимо,

Как будто сквозь меня он вдаль глядел.

Он о моей душе тогда незримо

Молился к Богу, он о ней радел.

И тихо его губы прошептали:

«Дитя, ты делай своё дело и иди».

В безумьи мои руки вырывали

Ему глаза, и сердце из груди.

Я сбросил его в яму, успокоясь,

Но что-то надорвалось там, внутри.

Не мог я убивать уже на скорость.

Я проиграл жестокое пари.

Я проиграл наш спор Брзице – другу,

Ведь перебил он сербов больше всех,

Обшарив всю ближайшую округу.

Взял выигрыш за страшный свой «успех».

Закончив свой рассказ, монашка сразу

Взглянула собеседнику в глаза.

А он, не перебив её ни разу,

Не знал, что по щеке бежит слеза.

Потом он встал и будто бы очнулся,

Отёр лицо натруженной рукой,

Вздохнул тихонько, молча повернулся

И вышел, дверь прихлопнув за собой.

 О чём он думал? Что сейчас он вспомнил?

Жену и дочек? Или старый дом?

О том, что месть свою он не исполнил?

Что в одночасье изменилось в нём?

* * *

Со временем его переселили

В Высокие Дычаны – в монастырь.

Нужны работники с умом там были,

И вот шагает он через пустырь.

И снова началась война лихая –

Не в силах миротворцы удержать

Албанцев, сербов – доля их такая –

Героев за победой провожать…

В лес как-то раз пошёл он за дровами.

Свои, албанцы в плен его берут.

Он не успел их убедить словами,

Что он – албанец, что случайно тут.

Его избили, вместе с сотней сербов

На казнь в родные горы повели.

И думал он, как скажет правду первым,

Чтоб соплеменника узнать смогли.

Но вдруг услышал голос конвоира –

Албанца пожилого в адрес свой,

Не знавшего давно покоя, мира:

Откуда на войне мир и покой?

«Эй, серб, куда ведём людей, ты знаешь,

Собрали вместе сразу всё село.

В местах знакомых часто ты бываешь,

Считай, что тебе крупно повезло.

Я помогу тебе бежать сейчас же,

Но если просьбу выполнишь мою.

Что жизнь тебе спасу – совсем неважно.

Попробуй душу ты спасти свою.

В селе внизу нет никого – все с нами.

Мы увели всех сербов за собой.

От церкви справа дом стоит с цветами,

 С калиткою зелёною резной.

Там в погребе детей я спрятал, слышишь?

Их нужно поскорей освободить.

Не дай им умереть, когда отыщешь.

Найди тот дом, сумей его открыть.

Сейчас мы повернём, и за оврагом

Отстанешь ты, а я недогляжу.

Спеши на помощь детям быстрым шагом,

И о побеге я не доложу.

Бери детей и сразу вместе с ними

Скорее в Черногорию иди.

Храни вас Бог, и пусть теперь отныне

Лишь только счастье ждёт вас впереди».

В село пришёл, когда уже стемнело,

Нашёл тот дом, в нём лампу отыскал.

И керосинку засветил несмело –

Он в доме верхний свет не зажигал.

Скрутил ковёр, замок сломал на крышке

И в погреб заглянул, открыв его.

Там притаились бедные детишки –

Две пары глаз смотрели на него.

Две сербских девочки внизу сидели,

Их возраст был, как возраст дочерей...

Голодные, давно они не ели,

С тревожным взглядом маленьких зверей.

* * *

Там, в Черногории, в горах высоких, –

Продолжила монахиня рассказ, –

Храм небольшой стоит в лесах широких,

Кто в нём бывал, молился там не раз.

Монах в нём служит – сам он храм построил,

В честь Стефана святого освятил.

За упокой задýшбину устроил –

Святой обычай сербов сохранил.

Зовут монаха Стефаном все люди,

Не знают правду всех его потерь.

Лишь он о прошлом вечно помнить будет,

Молиться вечно будет он теперь.

 

                         22-24.05.09.      





 

 

Рейтинг: +1 Голосов: 1 709 просмотров

Поделиться с друзьями:

Наденька Охот # 30 января 2012 в 17:48 +2
Спасибо! Очень ценное произведение. Сердечное изложение..
Елена Мизюн # 30 января 2012 в 18:00 +1
Спасибо, Наденька!
Marina Chernykh # 30 января 2012 в 17:51 +2
Пока читала, ловила себя на мысли (страшнее быть уже не может!)Кровь леденеет от этих жутких картин и сломленных судеб. И все еще находятся глупцы, призывающие к национальной розни. За их спинами - тьма, алчущая крови и страданий...
Елена Мизюн # 30 января 2012 в 18:03 +1
Спасибо, Марина, что нашли время ознакомиться с таким объёмным произведением! Фильм тоже впечатляет, его можно найти на православном телеканале "Глас" в разделе "Шлях до Святині".(в интернете)