Никто не виноват. Ч 4. Гл 12. Этот волшебный мир.

29 декабря 2015 - Сергей Аствацатуров

12. ЭТОТ ВОЛШЕБНЫЙ МИР

 

Глава о новом понимании красоты мира.

 

1.

Как набросок беглый редактируешь долго-долго,

так и дворником нужно работать годами, чтобы

ощутить возможную грозную близость Бога, –

ты очистил землю от мусора, пыли, злобы,

от своей гордыни. И значит, на мир без боли

ты спокойно смотришь: мир не хорош, но дворник

может всё изменить – на лёд набросает соли,

на скамейке оставит бомжу заводной джин-тоник,

деревянной лопатой снежные сложит кучи,

вытрет потную шею и скажет себе: «Ну что же,

ты, как мог, потрудился». Мчатся по небу тучи,

опирается крепко на обе ноги прохожий.

 

2.

Небо близкое

снова мне снится,

в бирюзовую правду его

погружённая, белая птица.

От людей же, поверь, ничего

не хочу: ни любовных объятий,

ни сомнительной славы (она

абсолютно пришлась бы некстати),

ни столетнего даже вина.

 

Боже правый, но ясное зренье

дай – изменчивый твой и живой

дивный мир оценить на мгновенье,

облака над седой головой.

 

3.

Он любит нас. Порадуйся хотя бы,

что до сих пор он мир не уничтожил.

Лежали бы на дне, и ели крабы

плоть из глазниц. Но если живы всё же,

но если мы Ковчег не строим даже,

но если, как во время Атлантиды,

беспечны и гуляем в Эрмитаже,

и Богу нанесённые обиды

спокойно забываем… друг мой бедный,

давай благодарить его всечасно

под чёрной этой, страшной этой бездной,

где догорает бешеная плазма,

где всё исчезнет в пустоте надзвёздной.

 

4.

Этот мир потому и суров к человеку,

что листва зелена и прохладен источник,

что, пойди хоть в безводную, знойную Мекку,

он – чудесный шедевр, а не жалкий подстрочник.

 

Потому и суров, что, бесчинствуя, ветер

насыпает песок бедуину в ладони,

что верблюды идут по нему на рассвете,

что ничто уже здесь не изменится в корне.

 

И пускай ты в горячке, до хрипа простужен,

и пускай ты измучен укусами, жаждой,

ты же знаешь, что мир этот, видимо, нужен

несмотря ни на что, и однажды…

                                                 однажды…

 

5.
Где-то гроза прогремела далёко,
но закачалась густая осока,
зашелестела листва,
и различимо едва
птица в кустах придорожных несмело
тенькнула, щёлкнула и засвистела
громче и громче. И вот,
вдруг захмелевший, поёт
весь очарованный лес многозвучный.
Жизнь – это миг удивительный, штучный,
и, потрясённый, стою –
запоминаю свою
радость вот эту, которая тише
где-то под корнем шуршания мыши,
шороха крови живой,
и над моей головой
ангела крыльев, и – vita
nuova! – болотного мирта...

6.
Закачался рогоз, прокричала выпь,
отразила месяц речная зыбь,
и, смолистых шишек поевший,
застонал из ельника леший.
Хоть на шею ладанку вешай!
Я подвинулся ближе к теплу костра,
но не то чтобы вдруг первобытный страх
ощутил, а, скорее, странно
стало мне, что вечная драма
человеческой жизни – всего желать.
Ну, хотелось и мне, например, в Эйлат,
но желание это мелко.
На сосну запрыгнула белка,
и плеснула русалка щучьим хвостом,
и косой под ракитовым под кустом
затаился, выставив ушки.
Я допил кипяток из кружки:
«Жив! – подумалось. –
                         Надо же! До сих пор!»
Ворохнул угасающий свой костёр
и подбросил веток сосновых.
Нет для счастья иной
основы!

7.

Было зябко. Целительный горец,
срезав стебель его молодой,
заварил – не возьмёт меня горе,
не убьёт! А над чёрной водой
в серых сумерках влажная хвоя,
и нодья распустила цветок
золотистого пламени… Кто я?
Для чего я живу?.. Кипяток
отхлебнул и подумал: «О, Боже,
если я ещё всё-таки жив,
это счастье! Оно так похоже
здесь на всполох огня, на порыв!»
Поднял голову – там Ариадна
уронила Корону. И вот
ночь тиха, и светла, и прохладна.
Над водой клочковатый плывёт
сероватый туман. А в болоте
затрещало и ухнуло, и
искры вспыхнули

                     в кратком полёте

к небесам – к негасимой любви.

 

8.

Вдоль дороги пустырник и белая марь.

А под вечер свирепый наглеет комар,

и Господь разжигает на ощупь

звёзды, чтобы подсвечивать рощу.

Здесь и мы, дорогая, молчим у костра,

и природа нам – больше, чем просто сестра.

Нет, она – монастырь наш, обитель.

Вот и норки задумчивый житель,

вышел ёжик из вереска в круг световой.

Дай картоху ему. Покачав головой,

улыбнись: «Что, приятель, скучаешь?»

В кружке веточкой чай разболтаешь

и поймёшь, почему за усталой спиной

целый мир. Но, мой ангел, изломанный мой,

ты живая сидишь и земная,

где хвоинки, как слёзы, роняя,

сосен сгрудился весь партизанский отряд.

Золотистые искры, как души, летят,

и лежит их большая дорога

в голубые миры

Козерога.

 

9.

Стоит, как мальчик без ботинок,
июльский полдень голубой.
Снуют стрекозы над водой,
над белой нежностью кувшинок.
А жизнь... Не стоит!.. Бог с тобой!
Ну, что ты скажешь? Мол, разруха,

бардак, чиновники, война,
болеет бедная жена,
и деньги... чёртова непруха!
А жизнь... стесняться нахрена?
Жизнь остаётся страшной, странной,
невероятной и почти
чудесной, сбившейся с пути,
неповторимой, чемоданной...
А человек... его прости
душой простой и благодарной.

 

10.
Тёплый ветер. Вечерние, розовые облака.

Словно тени на шёлке, качаются камыши.

Меж холмов извивается задумчивая река.

Так живи, так думай, так на земле дыши.

 

После будет совсем другая, наверно, боль

и другая радость: искал – не нашёл нигде.

Звон цикады, песок на губах и речная соль,

и бегут круги по тёмной, живой воде.

 

Поплывёшь, забудешь, всё потеряешь, нет,

улетишь на крыльях в доверчивый небосвод.

Ветер листья ласкает, горний струится свет.

Человек уходит, и птица в кустах поёт.

 

11.

Я – лист, я – птица, я – звезда.

Меня забросили сюда,

чтоб я светил, и пел, и плакал.

Даны мне кошка и собака,

и криворукая жена.

Когда над лесом тишина,

я говорю с водой и камнем.

Ещё в святые не пора мне,

но надо многое успеть:

допеть, доплакать, догореть

и растворится в тёмной чаще.

Небытие мне мёда слаще –

душа, я знаю, никогда

не умирает, и звезда,

и лист, и птица, и за тучей

прохладный ветерок летучий.

 

Рейтинг: +1 Голосов: 1 221 просмотр

Поделиться с друзьями:

Нет комментариев. Ваш будет первым!