ВОЙНА

 

Из цикла «ВОЙНА»

 

 

 

ЛЁД

 

          Моему дяде Мише,

          знакомому мне только по фотографиям,

          и всем героическим защитникам Ленинграда,

          погибшим, как и он, на Дороге жизни,

          посвящается.

 

Земляки и сограждане!..

                                          Питерцы!..

                                                              Братья и сёстры!..

Я не стану лукавить,

                                    и фигу в кармане не спрячу –

Я спрошу напрямик…

                                       и вопрос будет жёстким и острым,

Потому что

                    об этом

                                  спросить невозможно иначе.

Как же так, господа?..

                                     Вот, мы рвемся…

                                                                    мы мчимся куда-то…

Торопясь

                потреблять,

                                     наше общество заново строим…

Но скажите:

                     а помнит ли кто-нибудь скромную дату –

Сорок первый…

                           промозглый ноябрь…

                                                               ночь на двадцать второе?

Я пытаюсь понять:

                                 почему мы о ней позабыли?

Может,

             время

                        её из сознания общества стерло?..

Я пытаюсь представить себе,

                                                   как же всё это было,

И сжимается

                       спазмом

                                       мое пересохшее горло.

И уже –

              не мой дядя…

                                       а я –

                                                за баранкой машины!

Это мне

               предстоит

                                  прорываться на берег восточный!

Это я

           притворяюсь

                                   спокойным и неустрашимым!

Это в жизни моей

                                скоро будет поставлена точка!

Ржевка-Коккорево –

                                    незаметная автодорога…

Вот Вагановский спуск…

                                            и во рту – неприятная горечь:

Дальше – ладожский лед!..

                                             Перекур…

                                                               и, сурово и строго,

По сто грамм фронтовых

                                            разольёт капитан Бирюкович*…

И, понюхав сухарь

                                (ленинградская норма на сутки),

Аккуратно в карман его спрячет…

                                                           и скажет устало:

«Значит, так, мужики:

                                      мне, не менее вашего, жутко…

Я пойду головным…

                                   остальные – след в след,

                                                                              с интервалом –

Метров десять-пятнадцать,

                                               чтоб видеть друг друга –

                                                                                          не ближе.

Дверцы ваших кабин

                                     всю дорогу

                                                         должны быть открыты.

Угодил в полынью –

                                     не зевай,

                                                      если хочется выжить!

А погибшие…

                         что ж!..

                                       полагаю, не будут забыты.

Перед нами прошли на санях,

                                                    но… машины – не сани.

Мы – разведка.

                           За нами пойдёт основная колонна.

И зависит от нас, –

                                  это вы понимаете сами, –

Чтобы жил Ленинград…

                                           и стоял…

                                                            как скала…

                                                                                непреклонно».

Мы вернемся к машинам,

                                             мечтая о крепком морозе…

Нам начальник колонны – майор Порчунов** даст отмашку…

И, на ощупь,

                       вдоль вешек,

                                              оставленных санным обозом,

Ощущая

               спиной

                             холод взмокших от пота рубашек,

Совершая

                  все то,

                               что казалось вчера невозможным,

По хрустящему льду,

                                    что покрыт паутиною трещин,

Объезжая участки открытой воды,

                                                            осторожно,

Сквозь порывистый,

                                    шквалистый

                                                          ладожский ветер зловещий,

Мы пройдем тридцать вёрст,

                                                   и, к утру, доползем до Кобоны! –

Измождённые,

                          бледные, как бестелесные духи…

Сон в холодной кабине,

                                          пока не нагонит колонна…

Миска тёплой похлебки

                                          (другого нельзя, с голодухи)…

И – в Заборье.

                         На станцию.

                                                Там уже ждут эшелоны.

Под бомбёжкой –

                               погрузка:

                                                по два-три мешка на двухтонку…

Жаль,

           до слёз,

                         оставлять

                                           беззащитные хлеба вагоны,

Но иначе нельзя:

                              лёд на Ладоге слишком уж тонкий.

И, уже загрузившись,

                                     пройдя под защитою леса,

Понимая прекрасно,

                                    что нас засекли самолёты,

Снова выйдем на лёд,

                                       от осенней позёмки белесый,

И вернемся домой,

                                  сквозь разрывы и треск пулемётов.

Это мы

              в Ленинград

                                     тридцать тонн дефицитного хлеба

Привезём, к концу дня!..

                                          Доползём…

                                                             на простреленных шинах!

Это – наша война!

                                И, хоть я там,

                                                        конечно же,

                                                                              не был, –

Это я

           не дойду…

                               и погибну,

                                                   спасая машину!

Вам –

           поклон до земли,

                                          уважаемый отче Геннадий*** –

Настоятель собора

                                 в далёком,

                                                    забытом

                                                                    Заборье!

Я нашёл объявление Ваше

                                              в родном Ленинграде,

Среди пёстрой рекламы жратвы,

                                                         что висит на заборе.

Я приеду в Заборье!..

                                      Приеду в любую погоду!..

Чтоб со всеми, кто помнит,

                                                скорбя,

                                                              отстоять панихиду

И, Дорогою жизни,

                                   ликуя,

                                               пройти с крестным ходом,

По веленью души!..

                                  а не просто формально…

                                                                              для виду.

Глубоко убежден:

                               это Ваша инициатива

Растревожила власть,

                                      как порыв леденящего ветра,

И поэтому, видно,

                                 дана «на места» директива:

«Посетить

                   монумент,

                                      что на сороковом километре!».

Привезут к нему

                             горстку людей,

                                                        переживших блокаду…

Приведут туда –

                             строем –

                                              курсантов военных училищ…

Будет много цветов...

                                     Кто-то выступит с кратким докладом,

Прочитав,

                  по бумажке

                                       слова,

                                                   что сказать поручили…

Будут школьники

                              слушать стандартные речи,

                                                                              тоскуя…

Будут,

            скорбною группой,

                                              сняв шапки,

                                                                    стоять депутаты…

А потом –

                   ИТАР-ТАСС информацию опубликует:

Дескать,

               «…город отметил

                                               торжественно

                                                                         славную дату!..

И народные массы,

                                   почувствовав важность момента,

Не стирали

                    с обветренных щёк

                                                      благодарные слёзы...».

 

Я приеду туда.

                          И цветы положу к монументу…

Только позже…

                            один…

                                          чтоб без помпы и официоза!

 

____________________________________________________________________

 

* Капитан Бирюкович командовал отрядом из десяти машин, которые 22 ноября 1941 года первыми спустились на ладожский лёд и прошли по нему до Кобоны.

 

** Майор Порчунов – командир первой автоколонны, состоящей из шестидесяти двухтонных машин ГАЗ-АА, открывших в этот день движение по Дороге жизни.

 

*** Протоиерей Геннадий Беловолов – настоятель Леушинского подворья Санкт-Петербургской епархии, вместе с приходом храма во имя иконы Божией Матери Невской "Скоропослушницы", находящегося в поселке Заборье, выступил в 2007 году с инициативой – отмечать ежегодно День открытия Дороги жизни, совпавший, по Божьему промыслу, с днем освящения этого храма.

 

 

 

©Владимир Безладнов, 2008 г. Саров.

 

 

 

ЭЙ!..
(Смоленский подвал)


– Эй, Василий!.. Эй!.. Спишь?..
Капает вода… слышь?..
Капает вода!..
– Ась?..
– Баночку подставь, Вась!
Может, наберется… попьём…
Мне не доползти до неё:
Хоть лежи и пой Гимн –
Перебиты обе ноги…

– Эй, Василий!.. Эй!..
– Что?..
– Помнит ли о нас кто?..
Да лежи ты!.. не шевелись!..
Наши на Восток отошли…
Возвращаться им – не расчет…
Может, соберутся еще…
Дай им Бог, остаться в живых…
Это мы – три дня, как мертвы…

– Эй, Василий!.. Слышь?..
– Ну?..
– Кто, вообще, придумал войну?..
Неужели миром нельзя,
Даже если хочется взять?..
Даже если слаб мой шабёр,
Разве б на него я попёр?
Разве взял бы я… – да ни в жисть! –
То, что мне не принадлежит?..

– Эй, Василий!.. Спишь?..
– Нет.
– Подползай поближе ко мне!..
Руку… дай!.. да, может, споем?..
Помирать сподручней вдвоем…
Эй, вы!.. суки!.. там, наверху!..
Знайте: мы на вас… клали х…!
И плевать!.. на то, что бежим!..
Что, в крови, в подвалах лежим!..
Потому что мы… вашу мать!..
Скоро сами вас будем гнать!..
Потому что русский мужик
Крепче самых прочных пружин:
Сколько ты его ни дави,
Сколько ни умывай в крови,
Разожмется – ждите беду!..

Слышь, Василий?!.. вроде, идут!..
Ну, давайте!.. Встретим… лицом…

Эй! Василий!..
Дергай кольцо!..

©Владимир Безладнов, 2005 г. Саров.

 

 

 

ШАГИ

          Памяти Николая -
          моего старшего двоюродного брата,
          погибшего в июле 1941 года
          в боях на Лужском рубеже
          в составе 3-й Фрунзенской дивизии народного ополчения.


Двадцать восемь минут до атаки.
Ждать осталось совсем недолго.
Первый бой... "Боевое крещение"...
(Извините за это клише!)...
Политрук – по-советски... бестактно -
Нам талдычит о чести и долге,
А потом, как заправский священник,
Говорит о бессмертной душе...

Не желаю ни верить, ни спорить!
Мне неведомо, есть ли душа.
Говорю это честно, без фальши,
И хотел бы быть правильно понят:
Человек не способен запомнить
Самый первый свой в жизни шаг,
Свой последний – тем паче: ведь дальше
Просто некому будет помнить.

В безмятежном младенчестве, каждый
Материнское пил молоко,
Рос по вечным природы законам
(Кто – с лампадою, кто – без лампады)...
И шажочек свой первый – однажды –
Каждый сделал, с улыбкой... легко,
Потому что еще не знаком был
С неприятным понятием – "падать".

Ах, как быстро они промелькнули –
Нашей краткой судьбы рубежи!
Первый шаг в первый класс – и ты школьник!..
Первый шаг в подростковую драку...
Первый шаг в бесшабашно-шальную
Долгожданную "взрослую" жизнь...
Первый шаг на войну. Добровольно!..
Первый шаг в штыковую атаку.

Через двадцать четыре минуты
Мы поднимемся, с яростным криком,
С оглушительным массовым воплем,
На каком-то слепом кураже,
И пойдем – в полный рост! – пусть кому-то
Наш порыв и покажется диким –
Мы не станем "жевать наши сопли",
Хоть и знаем о том, что уже

Ждет нас встречный плевок пулемета,
С аккуратным и точным прицелом,
И для каждого – вместо награды –
Персональная доза свинца.
Глаз стрелка, без сомненья, наметан.
Вряд ли, кто-то останется целым,
Так что, все мы понятие "падать"
Осознаем вполне... до конца.

Мы свернемся калачиком... ляжем
В позу дремлющего эмбриона,
К голове подтянем колени
И затихнем, ногами суча...
И не только для нас, но и даже
Для потомков, еще не рожденных,
Для сменяющих нас поколений
Будет кончено все в этот час.

Мы уйдем... с ощущеньем восторга,
Непонятного даже самим...
Сделав – лежа – последний свой шаг,
Мы вдохнем глубоко... и, конечно,
Мы вернемся в среду, из которой
Для чего-то пришли в этот мир.
Мы вернемся... уже не дыша...
В бесконечность... в природу... и в вечность.

©Владимир Безладнов, 2010 г. Саров.

 

 

 

ДИНАСТИЯ

Среди ворья, жулья и просто – пьяни,
В дыму пивной, у стойки продавца,
Играл мальчишка на большом баяне,
Оставшемся, наверно, от отца.

Взъерошенный, похожий на скворца,
Он шпарил «Рио-Риту»… танго… вальсы…
И пара глаз огромных – в пол-лица –
Следила, как летят по кнопкам пальцы.

Малыш играл… и был неутомим…
И падали рублевые бумажки
В большую офицерскую фуражку,
Которая лежала рядом с ним.

А вечером, когда густые тени
От тусклой лампочки в дыму висят,
Буфетчику сказал он: «Дядя Сеня!..
Давай… налей еще сто пятьдесят»,

На стойку вытряхнул бумажек горку
(Не слишком-то солидный капитал),
Расправил аккуратно, очень гордо
Положенную сумму отсчитал…

И, взяв стакан, понес его мальчишка
В тот угол, где, в плащишке дождевом,
Сидел мужик, с приколотым подмышкой,
Пустым и плоским правым рукавом.

Прилично пьян, растрепан и всклокочен,
Сидел он, по-военному, прямой…
– Держи, отец!.. Рабочий день закончен…
Ну, вот и все… Пора… Пошли домой!..

©Владимир Безладнов, 2006 г. Саров.

 

 

 

«ИЗ ГЕНЕТИЧЕСКОЙ ПАМЯТИ…»
(фрагмент поэмы)


Пулково. 9 мая.

От Пулково до Ленинграда -
Всего… километров девять.
Подумаешь, важное дело -
Пятнадцать-двадцать минут!..
Но, лишнего времени ради,
Самые нежные девы,
Врываясь в «Икарус» белый,
Кого угодно сомнут.

И я - помятый немного,
Потверже ноги расставив,
Носом к стеклу придавленный,
Словно чего-то жду -
Гляжу на эту дорогу,
Пытаясь себе представить,
Какой же была тогда она,
В том… сорок третьем году?

Я думаю о родителях,
Марши слыша победные,
О том, как нашли они где-то
Друг друга в блокадную жуть…
И хочется крикнуть водителю:
- Если можно - помедленней!
Ведь я на дорогу эту
Глазами отца гляжу.

Тогда, лейтенантом старшим -
Начхимом стрелковой дивизии,
Стоявшей на этих высотах
С приказом: «Ни шагу назад!» -
Голодный, больной, уставший
(Не от боев - от ревизий),
Командовал он «химротой»
Таких же усталых солдат.

Смотрели бойцы по-доброму,
Когда, ординарцем Петей
Вычищенный старательно,
В затишья между боев,
Возил он на где-то подобранном
Немецком велосипеде
Беременной мною матери
Свой скудный сухой паек.

А если начальство - Петя
Безбожно врал, прикрывая:
Мол, что-то соседям показывает…
Просили помочь. Беда!..
Постойте!.. Но как же это?..
Откуда я все это знаю?..
Отец никогда не рассказывал
О том, что было тогда.

Мелькают в глазах, как проблески -
Вглядеться получше надо бы,
Чтобы в мельчайших деталях
Увидеть его маршрут -
Обрывки колючей проволоки…
Траншеи, ежи и надолбы…
Куски искореженной стали,
Торчащие там и тут…

Вот здесь… на развилке, похоже,
Был взрыв - и огненный ветер
Кипящим асфальтовым битумом
Ему обварил лицо,
И он, под обстрелом, лежа
В сыром придорожном кювете,
Латал, осколком пробитое,
Спущенное колесо…

В детстве я ездить учился
На этом коне железном,
Крутил педали под рамой
И, как сумасшедший, гонял…
Если б он сохранился,
Я бы его… над Бездной…
Поставил, как памятник, Маме,
Сумевшей родить меня.

Мать, потерявшая близких,
Тогда догорала заживо…
За ней, повзрослевшей рано,
Узнавшей, на ощупь, смерть,
Скромно, почти по-английски,
Но… безнадежно ухаживал
Трогательный и странный
Полковник из службы «Смерш».

Был он сутулым и лысым
(Прежде над ним смеялись,
Теперь - за версту обходили,
Теперь - сторонились, дрожа)…
Стрелял из ТТ по крысам
(Мать их очень боялась),
По крысам, что расплодились,
Шныряя по всем этажам…

Где-то что-то расследовал,
Мрачный ходил и жуткий…
Принес ей - так… между прочим -
Хайяма и Низами
(Библиотека дедова
Сгорела в печке-буржуйке
В страшные дни и ночи
Первой блокадной зимы)…

Пригласил в филармонию…
Чопорный и внимательный,
Вел, королевой, по залу,
Голову чуть склоня…
И я Седьмую симфонию
Слушал ушами матери
Сквозь непрерывные залпы
Заградительного огня.

Вечером после концерта
Вместе они варили
Чуть сладковатый, как с сахаром,
Мутный морковный чай…
Хлеб он принес… и консервы!..
И долго они говорили…
И он - неуклюже - старался
Коснуться руки, невзначай…

Может, ей, рядом с полковником,
Выжить было б и легче, -
Не зря же внушают невестам:
Мол, воду не пить с лица… -
Но мать легко и спокойно
Ему отказала в тот вечер.
Мать предпочла неизвестность.
Мать предпочла отца.

Я помню роддом на Кузнечном,
Куда - в машине полковника -
Нас с матерью, к сожалению,
Немного не довезли…
И я родился, конечно,
Но… тяжело и скованно…
Ночью, на заднем сидении,
В метре от пыльной земли.

Потом уж… была палата,
Мамина грудь пустая,
Врач-педиатр бдительный,
Пеленки… но с этого дня
Мне на всю жизнь - неоплатно -
Родными и близкими стали
Полковник с сержантом-водителем,
Сумевшие роды принять.

Роятся картины дробные.
Каждый момент - памятен.
Где был я сейчас?.. - не понял…
Здесь?.. а, может быть, - Там?
А может, все эти подробности -
В моей генетической памяти?.. -
Ведь я так отчетливо помню
То, что не видел сам!..

Отец не дошел до Берлина -
Войну закончил в Карелии:
Стране, позарез, был нужен
Добротный мачтовый лес.
Я помню, как в ночи длинные
Костры до утра горели…
Весенние талые лужи…
Рассветного солнца блеск…

Предсмертные вскрики сосен…
Бревна с метками мелом…
Плоты на воде… куда-то
Несущая их река…
И мощный удар лосося,
Охотящегося за мелочью,
И гул речных перекатов,
Звучащий издалека…

В большом наступлении наших
Отцу не пришлось участвовать -
Вызвали, куда надо,
Выдали… в гриву и в хвост…
И командиром наспех
Сформированной части
Отправили восстанавливать
Заброшенный леспромхоз.

Отцовскому назначению
Мать была очень рада.
Да и гражданской профессии
Ему не пришлось менять…
Казалось: прощай мученья! -
Когда он из Ленинграда,
Все «за и против» взвесив,
Вывез мать и меня.

Ах, эта Чудо-Карелия!
Словно за подвиг - премия!..
Как мне рассматривать больно
Семьдесят шесть листов
Маминых акварелей,
Чуть пожелтевших от времени,
Написанных красками школьными
В шесть грязноватых цветов!..

Мать - словно вновь родилась -
Писала, грезя о будущем,
Огненные закаты,
Тайгу в пелене дождей…
В Блокаду писать приходилось
За хлебную карточку служащей
Лишь лозунги да плакаты…
Да лики «великих вождей»…

Отец, в непрерывных заботах,
Оправившись после ранения,
Писарем и «начфином»
Мать оформил, а сам
Мотался по разработкам
С боевым охранением:
Могли постреливать финны,
Слонявшиеся по лесам.

Я рос молчаливым и тихим,
Ходить научился поздно,
Как будто, подолгу болея,
Что-то в себе защемил,
Зато очень быстро и лихо
На четвереньках ползал,
Стараясь, как можно скорее,
Познать окружающий мир:

Словно играя в прятки,
Выползу - и, что есть силы,
Пытаюсь удрать подальше
На шатких ножонках босых…
И из палатки в палатку
Меня, украдкой, носили,
По семьям изголодавшиеся,
Тоскующие бойцы.

Я помню их всех, поверьте! -
И ординарца Петю -
Мою любимую няньку,
С самого первого дня…
И лучшего дядьку на свете -
Весельчака Альметьева:
Он выстругал мне Ваньку-встаньку,
Ложку, юлу и коня…

И старшину Щаслывого…
А если точнее - помню
Его колючие, рыжие,
Прокуренные усы…
И что у него - молчаливого,
Грустного и спокойного -
На Украине выжженной
Остался такой же сын…

Я вспоминаю снова
То ощущение счастья,
Когда моя мать однажды
Искала меня полдня,
А я в солдатской столовой
Сидел на столе дощатом,
Солдаты чинно и важно
Сидели вокруг меня;

Я в пальцах не мог удержать еще
Большую солдатскую ложку,
И кашу, ручонкой неловкой
Зачерпывая из котелка,
Ел сам, и кормил окружающих -
По очереди, с ладошки -
Размазывая перловку
По их загорелым щекам.

От этой идиллии нашей
В ужас пришла «мамаша»:
Слезы - вот-вот брызнут…
Боже!.. что было с ней!…
А я помню вкус этой каши,
Дымом костра пропахшей -
Мне кажется, я в своей жизни
Не ел ничего вкусней.

Я еду сегодня, впервые, -
В день радостный и печальный -
На ежегодную встречу
Выживших в той войне:
Быть может, еще живые
Друзья и однополчане
Отца, ушедшего в Вечность,
Узнают его во мне.

Санкт- Петербург, 2004 г.

©Владимир Безладнов, 2004 г. Саров.

 

 

Рейтинг: +5 Голосов: 5 264 просмотра

Поделиться с друзьями:

Дмитрий Казарин # 17 июля 2016 в 09:20 0
"Эй" и "Династия"- !
Дурягина Светлана # 8 мая 2017 в 07:58 +1
Владимир, я потрясена! Какие сильные стихи! Дай Вам, Бог, здоровья!
Мягков Александр # 8 мая 2017 в 10:37 0
Да,стихи уводят в прошлое и сразу же оставляют в настоящем,чтобы не допустить больше подобной боли всего человечества...Спасибо Вам!!!
Татьяна # 8 мая 2017 в 10:46 +1
Я не могу вас читать: я плачу.
Душа # 9 мая 2017 в 02:37 0
Стихи действительно потрясают...
Мой поклон.
Владимир, с праздником Победы! Мира всем нам.
Владимир Безладнов # 11 мая 2017 в 15:37 0
Спасибо всем!