Поэту Олегу Чухонцеву - 80 лет!

11 марта 2018 - Администратор
article102903.jpg

 В связи с этим событием в "Литературной газете" вышел материал Павла Крючкова, который мы рекомендуем к прочтению нашим читателям.

 

Благодарные заметки к юбилею поэта

 

Всякий читатель, любящий стихи Олега Чухонцева, сумеет, я думаю, вспомнить те свои ощущения, когда Олег Григорьевич оказывался «нужным, жизненно спасительным – по слову К. Чуковского – писателем». Быть может, он вспомнит и свою первую, «знаковую», встречу с его неспокойным лирическим героем, с неповторимо-смятенным и в то же время благодарно-гимническим воздухом создаваемого этим поэтом искусства.

 

Я такую встречу, кажется, помню. Это было в самом конце 1980-х годов, когда в столичном «Современнике» вышла его третья (а в каком-то отношении самая «первая») книжка – «Ветром и пеплом». Итак, на долгом застолье в одном просвещённом доме я вылез поразмять ноги, заглянул в соседнюю комнату, уставленную книжными шкафами, и там сразу же увидел её, стоящую на полке, обложкой вперёд: квадратную, песочно-бледную, с непонятной чёрной «баранкой» (дырка белая, молочная) – над названием.

Открыл наугад, поближе концу, и прочитал себе вполголоса самые обыкновенные – в своём музыкальном волшебстве – строки:

Снег лежит ещё местами, 
а над чёрными крестами 
грай – и не охватит глаз. 
Господи, как мало надо – 
слякоть, грязь, а сердце радо 
в первый ли, в последний раз.

И поля за переездом, 
и лесок в дыму воскресном, 
ёлочка стоит одна, 
вон синичка, вон другая 
на столбе, а вон и стая, 
кто ещё там – вот те на!..

Это из финала поэмы «Свои», из памятной многим «семейной хроники». Я сел под лампу и стал читать с самого начала, заметив, что книга надписана. Вошёл хозяин дома. «Чухонцева читаешь? Только что вышла. Ты поставь её потом, как она и стояла, лицом».

Пройдут годы, и однажды Олег Григорьевич доверительно покажет мне свою черновую тетрадь, до краёв наполненную набегающими друг на друга строчками и строфами, а иногда и проступающими сквозь весь этот словесный буран – силуэтами птиц (фрагменты черновиков в 2008 году украсят большое собрание его поэзии «Из сих пределов»).

Птицы и растения – его закадычные друзья-сомышленники с давних времён.

Помню, что я вернулся за стол, о котором было выше, уже каким-то иным человеком.

Кстати, у другого старшего, классического нашего поэта – у Александра Кушнера, чей юбилей случился на два года пораньше, есть (уже довольно старинное и очень любимое мною) стихотворение, посвящённое как раз Олегу Чухонцеву: «Мне приснилось, что все мы сидим за столом…» Пастернак и Лермонтов в нём названы по именам, «отражённым светом» мелькает Маяковский.

«А туда, где сидит Председатель, взглянуть... / Но, свалившись на стол с лепестка, / Жук пускается в долгий по скатерти путь... / Кто-то встал, кто-то голову клонит на грудь, / Кто-то бедного ловит жука…»

Кто же этот Он, сидящий во главе стола у Кушнера? Пушкин? Или – «бери повыше»?

Когда-то я придумал сам себе, что это – ангел-хранитель наших лучших русских поэтов. Тех, кто помогает пишущим и не пишущим стать сердечнее, благороднее, выше.

Чухонцев – их числа. Причём числа однозначного.

Однажды моя собственная судьба причудливо положила оказаться в одной из его исторических ролей: заведовать отделом поэзии нашего старейшего журнала.

Одним словом, автор этого текста стал ключарём 18-й комнаты редакции «Нового мира» – вослед Юрию Кублановскому (справившему недавно своё 70-летие), а перед тем и – Олегу Чухонцеву, поэту, старшему на поколение.

«Поэзией» в журнале обычно заведовали поэты. Мой случай – странный. Читатель.

И – счастливый: ведь оба они подарили мне своё доброе дружество, разговоры о жизни и о поэзии. Чего же ещё я, так любящий русские стихи, могу пожелать себе?

Складывая заметки, вспомнил вдруг пронзительное, волжское стихо­творение Кублановского «Когда их отнесло к фарватеру…». Оно кончалось словами: «…И сам за старшего. / И небо к ночи разметалось».

А ведь мы связаны ещё и исчезающим на наших глазах Переделкиным.

Историческим ландшафтом и удивительными людьми. Почти всё теперь в прошлом.

Поразмыслив, я решил позвонить Юрию: пишу к юбилею Олега Чухонцева.

И – помявшись, стеснительно: быть может, скажете несколько отзывчивых слов по случаю юбилея. Юрий Михайлович охотно откликнулся и в своей чеканной манере прочитал мне: «Обычно в старости начинают подражать своим же стихам, написанным прежде. За примерами далеко ходить не надо – вспомним «Вечерние огни» Фета. А Олегу Чухонцеву – сужу по его последним книгам – удаётся сберечь и даже приумножить лирическую энергетику. Многие его стихи и строфы вызывают неподдельную радость знакомства именно с новой поэзией…»

А ведь и новая книга Чухонцева, кажется, на подходе. Но пока я молчу, молчу.

…Нет, не могу я не думать и о том, что Олег Григорьевич знал ещё Корнея Чуковского, в доме-музее которого я обретаюсь уже четвёртый десяток лет. Вот из Дневника КЧ.

«Сегодня был Олег Чухонцев и вновь читал отличные стихи. О Державине, Дельвиге, о Баркове, о танках, о реставраторе. Читая, он жестикулирует. Разговаривая – тоже. Весь в чёрном, в чёрных очках – так что сильно движущиеся белые руки особенно заметны».

Это же ровно пятьдесят лет назад написано! Но и сейчас – а я был у него третьего дня – он так же молод в своём заразительном темпераменте. «Или!» – как уважительно говорили наши предки времён позднего Пастернака и раннего Солженицына.

Помню, мы однажды встретились, когда Олег готовил к печати свои «Осьмерицы», которые я почитаю как шедевры русской лирики.

«Паша, вы помните, что такое гонобобель?..» «Ягода?» «Голубика!» (Торжественно.)

Бережно говорил о Катенине и Вяземском – как о своих современниках и собратьях. «…того, которого Вы знали, Того уж Вяземского нет». В одну из осьмериц этот грустный мотив престарелого поэта пришёл не просто преображённым, пережитым. Тут я не могу утерпеть и открываю любимого им Петра Андреевича.

«Старость ясная лебединая песнь жизни, совершённой во благо, имеет много созвучия с юностью изящной; поэзия одной сливается с поэзией другой, как вечерняя заря с молодым рассветом. Возраст зрелости есть душный, сухой полдень; благотворный, ибо в нём сосредотачивается зиждительное действие солнца, но менее богатый оттенками…» (Пётр Вяземский. «Старая записная книжка»).

Как интересно. И – чуть-чуть пониже: «Беда иной литературы заключается в том, что мыслящие люди не пишут, а пишущие люди не мыслят». Иной, иной, Пётр Андреевич.

Заглянул ещё раз в название моих заметок. Кажется, оно может подойти и для тоста.

С днём рождения, Олег Григорьевич. Храни Господь, как говаривали в старину.

 

 

Павел Крючков, "Литературная газета".

Поделиться с друзьями:

Юрий Сим # 13 марта 2018 в 13:02 0
Как пишет Олег Чухонцев?
- А вот так:

* * *

– Кыё! Кыё!

По колена стоя в воде, не выпуская тачки, он мочится в реку.
Возле моста, напротив трубы, извергающей пену
и мыльную воду бань, напротив заброшенного погоста
и еще не взорванной церкви на том берегу
он стоит в воде и мочится в реку,
не понимая как будто и сам, как сюда забрел,
а по лицу блуждает улыбка то ли блаженства,
то ли безумия; кончив нужду, он там и стоит,
где скот обычно вброд переходит реку,
стоит, не оправляя штанов, уставясь в поток,
онучи набрякли паводковой водою,
и он не знает, что делать дальше, так и стоит,
держась двумя за свою тележку, и что-то бормочет,
что-то мычит, но одно лишь слышно: – Кыё! Кыё!

Что это? причет? или проклятья?

                                                    Каждой весною
по мостовой железный грохочет гром.
– Это Кыё-Кыё, – в пустоту кивают, –
выкатил тачку свою, – и под лай собак
он возникает в серой казенной шапке,
в красных галошах собственной выклейки – вот,
вот он проходит, лязгая, громыхая,
чуждый всему и всем, и старухи вслед
крестятся скорбно как на Илью Пророка,
а мужики ворчат: – Проходи, проходи, дурак,
или в Андреево хочешь? – и, дернув тачку,
он исчезает в слепящем сумраке дня
так же внезапно, как и пришел, лишь рокот
ходит с собачьим брехом то тут, то там,
следуя по пятам...

                                                      Зачем человек явился?
Зачем как судьбу толкает два колеса,
и в праздники плачет, и лихо с улыбкой терпит,
и радуется не к месту: я видел сам,
как он с оркестром рядом шел похоронным
и, обнажая десны, беззубым ртом
весь ликовал, смеялся беззвучным смехом,
вот, мол, кыё, смотрите, кыё-кыё –
что с него взять! Пришел незнамо откуда,
и неизвестно где сгинет.

                                                – Не отдавай,
не отдавай меня в Андреево, – говорила
мать моя перед смертью, а у самой
были такие глаза...

                                        Недавно случаем
я проезжал это место. Одноэтажный дом
старой постройки, без царя перестроенный,
в поле на выселках, можно сказать, барак,
но с мезонином, и на крыльце сидели
люди, все в чем-то сером, стайка людей,
не говоря меж собой, нахохлясь как птицы,
выбившиеся из сил, упав с облаков
на полевое суденышко... но не это
странным мне показалось, не дом-приют
и не его обитатели, а то, что сам я,
кажется, был там, знаю его изнутри
до половиц, до черных латунных ручек,
вскриков и запахов хлорки, урины и
сквозняков, гуляющих коридором,
хлопающих дверьми: – Проходи, проходи...

О, то не гром расходится мостовыми,
это Кыё-Кыё в небесах летит
на оглушительной тачке своей, и слабый, белый
тянется инверсионный след за ним,
медленно растекаясь и багровея
знаками тайн...

Что он хотел сказать, думаю я, просыпаясь,
и на рассвете через полвека, путая сон и явь,
всматриваюсь и вижу стоящего человека
в мутной воде и вопрошающего опять:
что? кого? – но нет у пустоты ответа,
нет и всё! Ах ты катанье наше, мытье,
никуда от вас – Иордан, Флегетон и Лета
или Вохна у ног... не знаю... Кыё. Кыё.

P.S. Есть что почитать.
Мягков Александр # 13 марта 2018 в 13:15 +1
Да уж,серьёзное стихотворение!Есть над чем подумать...
Галина Золотаина # 18 марта 2018 в 22:01 +1
Моё любимое:


А березова кукушечка зимой не куковат.
Стал я на ухо, наверно, и на память глуховат.
Ничего, опричь молитвы, и не помню, окромя:
Мати Божия, Заступнице в скорбех, помилуй мя.
В школу шел, вальки стучали на реке, и в лад валькам
я сапожками подкованными тукал по мосткам.
Инвалид на чем-то струнном тренькал-бренькал у реки,
все хотел попасть в мелодию, да, видно, не с руки,
потому что жизнь копейка, да и та коту под зад,
потому что с самолета пересел на самокат,
молодость ли виновата, мессершмит ли, медсанбат,
а березова кукушечка зимой не куковат.
По мосткам, по белым доскам в школу шел, а рядом шла
жизнь какая-никакая, и мать-мачеха цвела,
где чинили палисадник, где копали огород,
а киномеханик Гулин на бегу решал кроссворд,
а наставник музыкальный Тадэ, слывший силачом,
нес футляр, но не с баяном, как всегда, а с кирпичом,
и отнюдь не ради тела, а живого духа для,
чтоб дрожала атмосфера в опусе «Полет шмеля».
Участь! вот она – бок о бок жить и состояться тут.
Нас потом поодиночке всех в березнячок свезут,
и кукушка прокукует и в глухой умолкнет час...
Мати Божия, Заступнице, в скорбех помилуй нас.