7 августа - день памяти Александра Блока

29 июля 2017 - Администратор
article99431.jpg

 Александр Александрович Блок родился (16) 28 ноября 1880 года в Санкт-Петербурге, в семье профессора философии и права. Воспитанием мальчика занимался дед, знаменитый ботаник А.Н. Бекетов. Уже в пять лет Александр начинает писать стихи. Говорят, поэтический дар он унаследовал от отца. После гимназии в 1898 году Блок поступил в Петербургский университет на юридический факультет, но затем перевёлся на историко-филологический факультет, который окончил в 1906 году по славяно-русскому отделению. В этот период он сблизился с символистами Дмитрием Мережковским, Зинаидой Гиппиус, Валерием Брюсовым и Андреем Белым.

Свой первый цикл стихов «Из посвящений» поэт выпустил ещё в студенческую пору в журнале «Новый путь». Тогда же вышла его первая книга стихотворений «Стихи о прекрасной даме», посвящённая Любови Дмитриевне - дочери известного химика Менделеева, на которой Блок женился в 1903 году. Вторая книга стихов выходит в период 1904-1908 годов, посвященная переживаниям и мыслям поэта на тему революционных событий, произошедших в стране и очень повлиявших на Блока. Тема России и переживания о судьбе народа находят отражение в его творчестве – в сборниках «Родина», «На поле Куликовом», «Земля в снегу», в поэмах «Скифы», «Возмездие». Река раскинулась. Течет, грустит лениво И моет берега. Над скудной глиной желтого обрыва В степи грустят стога. О, Русь моя! Жена моя! До боли Нам ясен долгий путь! Наш путь - стрелой татарской древней воли Пронзил нам грудь. Наш путь - степной, наш путь - в тоске безбрежной - В твоей тоске, о, Русь! И даже мглы - ночной и зарубежной - Я не боюсь. (отрывок из цикла «Родина») В этот же период Блок работал редактором критики в журнале «Золотое Руно» и возглавлял школу символизма, а ещё, обратившись к театру, написал несколько «лирических драм» - «Балаганчик», «Король на площади», «Незнакомка». В 1909 году после смерти отца Блок получил наследство, что позволило ему отправиться в путешествие по Италии и сосредоточился на литературном творчестве. А впечатления от поездки воплотились в цикле «Итальянские стихи».

В 1911 году он выпустил сборник «Ночные часы», а также переработал пять поэтических книг своих произведений в трехтомное собрание стихотворений (при жизни поэта оно переиздавалось несколько раз). В этот же период он написал пьесу «Роза и Крест», которая понравилась К.Станиславскому и В.Немировичу-Данченко, но драму так и не поставили в театре. Ночь, улица, фонарь, аптека, Бессмысленный и тусклый свет. Живи ещё хоть четверть века - Всё будет так. Исхода нет. Умрёшь - начнёшь опять сначала И повторится всё, как встарь: Ночь, ледяная рябь канала, Аптека, улица, фонарь. («Ночь, улица, фонарь, аптека», из цикла «Страшный мир», 1912 год) Во время Первой мировой войны, летом 1916 года, Блока призвали в армию, он служил в инженерной части Земского Союза в Белоруссии. После Февральской революции 1917 года, которую поэт принял со смешанными чувствами, но отказался от эмиграции, он вернулся в Петроград. Здесь в качестве редактора стенографических отчётов вошёл в состав в «Чрезвычайную следственную комиссию для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и прочих высших должностных лиц как гражданских, так и военных и морских ведомств». Летом 1917 года Блок начал работу над рукописью, которую он рассматривал как часть будущего отчёта работы данной комиссии, эти материалы вышли в виде книжки в 1921 году под названием «Последние дни Императорской власти». Октябрьскую революцию 1917 года Блок принял восторженно и сразу занял активную гражданскую позицию. Новая власть широко использовала имя поэта, в 1918-1920 годах Блока назначали и выбирали на различные должности в комитетах и комиссиях. Но он не оставлял и литературного творчества.

В январе 1918 года вышли его поэмы «Двенадцать» и «Скифы», а затем ряд стихов, лирические фрагменты «Ни сны, ни явь» и «Исповедь язычника», фельетоны «Русские денди», «Сограждане», «Ответ на вопрос о красной печати». Однако, материальное положение поэта вынуждало его искать не только литературный заработок, но и государственную службу. С 1918 года он сотрудничал с Театральным отделом Наркомпроса, в апреле 1919-го перешёл в Большой драматический театр и одновременно был членом редколлегии издательства «Всемирная литература», в 1920 году стал председателем петроградского отделения Союза поэтов. И хотя первоначально Блок искренне считал, что работа и участие в культурно-просветительских учреждениях - долг интеллигенции перед народом, но постепенно всё больше разочаровывался в советской власти. В статьях и рукописях поэта появляется мотив катакомбного существования культуры. В феврале 1921 года на вечере памяти Александра Пушкина в Доме литераторов Блок выступил со своей знаменитой речью «О назначении поэта». Всё возрастающий объём работы подорвал силы поэта - у него возникли серьёзная сердечно-сосудистая болезнь и астма. Весной 1921 года Блок просил о выездной визе в Финляндию для лечения, но Политбюро ЦК РКП(б), на заседании которого рассматривался этот вопрос, отказало ему... 7 августа 1921 года поэт Александр Александрович Блок скончался в Петрограде, где и был похоронен на Смоленском кладбище. В 1944 году прах поэта был перезахороне на Литераторских мостках Волковского кладбища. В 1980 году в доме на улице Декабристов, где в последние годы жил и умер поэт, был открыт музей-квартира Александра Блока. В Шахматово, где Блок проводил детство и юность, находится Государственный историко-литературный и природный музей-заповедник А.А. Блока. 

 
 

© Calend.ru

Поделиться с друзьями:

Администратор # 29 июля 2017 в 01:10 +1
Приглашаем размещать в комментариях любимые стихотворения Блока.
Вера # 29 июля 2017 в 13:24 +1
Александр Блок
«Друзьям»

                    Молчите, проклятые струны!
                                 (А. Майков)


Друг другу мы тайно враждебны,
Завистливы, глухи, чужды,
А как бы и жить и работать,
Не зная извечной вражды!

Что делать! Ведь каждый старался
Свой собственный дом отравить,
Все стены пропитаны ядом,
И негде главы приклонить!

Что делать! Изверившись в счастье,
От смеху мы сходим с ума
И, пьяные, с улицы смотрим,
Как рушатся наши дома!

Предатели в жизни и дружбе,
Пустых расточители слов,
Что делать! Мы путь расчищаем
Для наших далеких сынов!

Когда под забором в крапиве
Несчастные кости сгниют,
Какой-нибудь поздний историк
Напишет внушительный труд...

Вот только замучит, проклятый,
Ни в чем не повинных ребят
Годами рожденья и смерти
И ворохом скверных цитат...

Печальная доля - так сложно,
Так трудно и празднично жить,
И стать достояньем доцента,
И критиков новых плодить...

Зарыться бы в свежем бурьяне,
Забыться бы сном навсегда!
Молчите, проклятые книги!
Я вас не писал никогда!

Александр Блок
«Поэты»

За городом вырос пустынный квартал
На почве болотной и зыбкой.
Там жили поэты,- и каждый встречал
Другого надменной улыбкой.

Напрасно и день светозарный вставал
Над этим печальным болотом;
Его обитатель свой день посвящал
Вину и усердным работам.

Когда напивались, то в дружбе клялись,
Болтали цинично и прямо.
Под утро их рвало. Потом, запершись,
Работали тупо и рьяно.

Потом вылезали из будок, как псы,
Смотрели, как море горело.
И золотом каждой прохожей косы
Пленялись со знанием дела.

Разнежась, мечтали о веке златом,
Ругали издателей дружно.
И плакали горько над малым цветком,
Над маленькой тучкой жемчужной...

Так жили поэты. Читатель и друг!
Ты думаешь, может быть,- хуже
Твоих ежедневных бессильных потуг,
Твоей обывательской лужи?

Нет, милый читатель, мой критик слепой!
По крайности, есть у поэта
И косы, и тучки, и век золотой,
Тебе ж недоступно все это!..

Ты будешь доволен собой и женой,
Своей конституцией куцой,
А вот у поэта - всемирный запой,
И мало ему конституций!

Пускай я умру под забором, как пес,
Пусть жизнь меня в землю втоптала, -
Я верю: то бог меня снегом занес,
То вьюга меня целовала!

Поразительно, как смыкаются иногда века, люди, оценки, взгляды на мир. Наверное, потому и бессмертны поэты, вроде Блока, потому что по ним, их внутреннему и внешнему голосу, можно сверять времена  и меру таланта. Как говорят, много званых, да мало избранных.
анфиса # 29 июля 2017 в 15:31 +1
Равенна


РАВЕННА

Всё, что минутно, всё, что бренно,
Похоронила ты в веках.
Ты, как младенец, спишь, Равенна,
У сонной вечности в руках.

Рабы сквозь римские ворота
Уже не ввозят мозаи'к.
И догорает позолота
В стенах прохладных базилик.

От медленных лобзаний влаги
Нежнее грубый свод гробниц,
Где зеленеют саркофаги
Святых монахов и цариц.


Безмолвны гробовые залы,
Тенист и хладен их порог,
Чтоб черный взор блаженной Галлы,
Проснувшись, камня не прожег.

Военной брани и обиды
Забыт и стерт кровавый след,
Чтобы воскресший глас Плакиды
Не пел страстей протекших лет.

Далёко отступило море,
И розы оцепили вал,
Чтоб спящий в гробе Теодорих
О буре жизни не мечтал.

А виноградные пустыни,
Дома и люди - всё гроба.
Лишь медь торжественной латыни
Поет на плитах, как труба.

Лишь в пристальном и тихом взоре
Равеннских девушек, порой,
Печаль о невозвратном море
Проходит робкой чередой.

Лишь по ночам, склонясь к долинам,
Ведя векам грядущим счет,
Тень Данта с профилем орлиным
О Новой Жизни мне поет.


Гениально!
Дмитрий Казарин # 30 июля 2017 в 00:55 0
ВЕРБОЧКИ

Мальчики да девочки
Свечечки да вербочки
  Понесли домой.

Огонечки теплятся,
Прохожие крестятся,
И пахнет весной.

Ветерок удаленький,
Дождик, дождик маленький,
  Не задуй огня!

В Воскресенье Вербное
Завтра встану первая
  Для святого дня.

ИЗ ГАЗЕТ

Встала в сияньи. Крестила детей.
И дети увидели радостный сон.
Положила, до полу клонясь головой,
Последний земной поклон.

Коля проснулся. Радостно вздохнул,
Голубому сну еще рад наяву.
Прокатился и замер стеклянный гул:
Звенящая дверь хлопнула внизу.

Прошли часы. Приходил человек
С оловянной бляхой на теплой шапке.
Стучал и дожидался у двери человек.
Никто не открыл. Играли в прятки.

Были веселые морозные Святки.

Прятали мамин красный платок.
В платке уходила она по утрам.
Сегодня оставила дома платок:
Дети прятали его по углам.

Подкрались сумерки. Детские тени
Запрыгали на стене при свете фонарей.
Кто-то шел по лестнице, считая ступени.
Сосчитал. И заплакал. И постучал у дверей.

Дети прислушались. Отворили двери.
Толстая соседка принесла им щей.
Сказала: "Кушайте". Встала на колени
И, кланяясь, как мама, крестила детей.

Мамочке не больно, розовые детки.
Мамочка сама на рельсы легла.
Доброму человеку, толстой соседке,
Спасибо, спасибо. Мама не могла...

Мамочке хорошо. Мама умерла.

ПОВЕСТЬ

        Г. Чулкову

В окнах, занавешенных сетью мокрой пыли,
Темный профиль женщины наклонился вниз.
Серые прохожие усердно проносили
Груз вечерних сплетен, усталых стертых лиц.

Прямо перед окнами – светлый и упорный –
Каждому прохожему бросал лучи фонарь.
И в дождливой сети – не белой, не черной –
Каждый скрывался – не молод и не стар.

Были, как виденья неживой столицы, –
Случайно, нечаянно вступающие в луч.
Исчезали спины, возникали лица,
Робкие, покорные унынью низких туч.

И – нежданно резко – раздались проклятья,
Будто рассекая полосу дождя:
С головой открытой – кто-то в красном платье
Поднимал на воздух малое дитя…

Светлый и упорный, луч упал бессменный –
И мгновенно женщина, ночных веселий дочь,
Бешено ударилась головой о стену,
С криком исступления, уронив ребенка в ночь…

И столпились серые виденья мокрой скуки.
Кто-то громко ахнул, качая головой.
А она лежала на спине, раскинув руки,
В грязно-красном платье, на кровавой мостовой.

Но из глаз открытых – взор упорно-дерзкий
Все искал кого-то в верхних этажах…
И нашел – и встретился в окне у занавески
С взором темной женщины в узорных кружевах.

Встретились и замерли в беззвучном вопле взоры,
И мгновенье длилось… Улица ждала…
Но через мгновенье наверху упали шторы,
А внизу – в глазах открытых – сила умерла…

Умерла – и вновь в дождливой сети тонкой
Зычные, нестройные звучали голоса.
Кто-то поднял на руки кричащего ребенка
И, крестясь, украдкой утирал глаза…

Но вверху сомнительно молчали стекла окон.
Плотно-белый занавес пустел в сетях дождя.
Кто-то гладил бережно ребенку мокрый локон.
Уходил тихонько. И плакал, уходя.

* * *

Девушка пела в церковном хоре
О всех усталых в чужом краю,
О всех кораблях, ушедших в море,
О всех, забывших радость свою.

Так пел ее голос, летящий в купол,
И луч сиял на белом плече,
И каждый из мрака смотрел и слушал,
Как белое платье пело в луче.

И всем казалось, что радость будет,
Что в тихой заводи все корабли,
Что на чужбине усталые люди
Светлую жизнь себе обрели.

И голос был сладок, и луч был тонок,
И только высоко, у Царских Врат,
Причастный Тайнам,- плакал ребенок
О том, что никто не придет назад.
Вера # 30 июля 2017 в 14:01 +1
Дмитрий, у нас снова совпадают вкусы: только хотела напечатать своё любимое " Девушка пела в церковном хоре", а Вы уже опередили. Но всё-таки хорошо, что прозвучало.
Демин # 30 июля 2017 в 05:29 +1
В РЕСТОРАНЕ

Никогда не забуду (он был, или не был,
Этот вечер): пожаром зари
Сожжено и раздвинуто бледное небо,
И на жёлтой заре - фонари.

Я сидел у окна в переполненном зале.
Где-то пели смычки о любви.
Я послал тебе чёрную розу в бокале
Золотого, как нёбо, аи.

Ты взглянула. Я встретил смущённо и дерзко
Взор надменный и отдал поклон.
Обратясь к кавалеру, намеренно резко
Ты сказала: "И этот влюблён".

И сейчас же в ответ что-то грянули струны,
Исступлённо запели смычки...
Но была ты со мной всем презрением юным,
Чуть заметным дрожаньем руки...

Ты рванулась движеньем испуганной птицы,
Ты прошла, словно сон мой легка...
И вздохнули духи, задремали ресницы,
Зашептались тревожно шелка.

Но из глуби зеркал ты мне взоры бросала
И, бросая, кричала: "Лови!.."
А монисто бренчало, цыганка плясала
И визжала заре о любви.
19 апреля 1910

P.S.
И чуть-чуть оживляжа ))) :

Как и Пушкин, он – Александр,
И кудряв, и в письме самовит,
И для Музы – блестящий кадр,
Есть поэты, а он – Пиит!
Вера # 30 июля 2017 в 13:50 +1
Александр Блок
«Русь моя, жизнь моя, вместе ль нам маяться?»

Русь моя, жизнь моя, вместе ль нам маяться?
Царь, да Сибирь, да Ермак, да тюрьма!
Эх, не пора ль разлучиться, раскаяться...
Вольному сердцу на что твоя тьма?

Знала ли что? Или в бога ты верила?
Что там услышишь из песен твоих?
Чудь начудила, да Меря намерила
Гатей, дорог да столбов верстовых...

Лодки да грады по рекам рубила ты,
Но до Царьградских святынь не дошла...
Соколов, лебедей в степь распустила ты -
Кинулась из степи черная мгла...

За море Черное, за море Белое
В черные ночи и в белые дни
Дико глядится лицо онемелое,
Очи татарские мечут огни...

Тихое, долгое, красное зарево
Каждую ночь над становьем твоим...
Что же маячишь ты, сонное марево?
Вольным играешься духом моим?

***
Всю жизнь ждала. Устала ждать.
И улыбнулась. И склонилась.
Волос распущенная прядь
На плечи темные спустилась.

Мир не велик и не богат -
И не глядеть бы взором черным!
Ведь только люди говорят,
Что надо ждать и быть покорным...

А здесь какая-то свирель
Поет надрывно, жалко, тонко:
Качай чужую колыбель,
Ласкай немилого ребенка..."

Я тоже - здесь. С моей судьбой,
Над лирой, гневной, как секира.
Такой приниженный  и злой.
Торгуюсь на базарах мира...

Я верю мгле твоих волос
И твоему великолепью.
Мои сирый дух - твой верный пес,
У ног твоих грохочет цепью...

И вот опять, и вот опять,
Встречаясь с этим темным взглядом,
Хочу по имени назвать,
Дышать и жить с тобою рядом...

Мечта! Что жизни сон глухой?
Отрава - вслед иной отраве...
Я изменю тебе, как той,
Не изменяя, не лукавя...

Забавно жить! Забавно знать,
Что под луной ничто не ново!
Что мертвому дано рождать
Бушующее жизнью слово!

И никому заботы нет,
Что людям дам, что ты дала мне,
А люди - на могильном камне
Начертят прозвище: Поэт.
13 января 1908
Выбирая любимые стихи А. Блока, стремилась объединять их темой, сколь это было возможно.
Первая подборка - стихи о поэтах и поэзии, не утратившие своей актуальности и поныне, даже, на мой взгляд, эта актуальность в них  стала ещё более ощутимой.
Во второй – образ блоковской России, близкой и непознаваемой до конца, тревожной и загадочной.
Второе стихотворение в подборке, кажется, только личное: поэт подводит черту под своей семейной жизнью. Но у больших поэтов личное всегда шире обычных представлений: мучительная любовь, мечты, разочарование и …удивление (правда, горькое, ироничное, с оксюмороном) перед жизнью, которое наиболее ощутимо только в творчестве - последнем прибежище поэта.
Под впечатлением этих  блоковских мыслей и образов и родилось моё стихотворение «Навеянное» (заранее предупреждаю, что это стилизация).

Закрой глаза… Откроешь - та же темь,
и только дух струится над равниной.
Белей снегов мерцает Судный день-
здесь тлеет жизнь и всё наполовину.

Не разобрать в тиши твоих ночей,
что нам пророчат дикие напевы:
гортанный клич набеглых басмачей
иль стон любви самозабвенной дивы.

Всё глубина, тяжёлая, до дна,
под ветром злым колеблются  основы.
Лишь облаков всё плещется волна
о край заката, дымный и багровый.
гюргий # 31 июля 2017 в 12:36 +1
Из первых четверостиший Блока (публикуется впервые):

В карман пальта запихивая блок
Своих любимых "Винстона" с ментолом,
С изнанки выдрал шёлка цельный клок,
Кабудта разорвалась шашка с толом...
Мягков Александр # 31 июля 2017 в 15:59 +1
Что мы без Блока...Блоки стен кирпичных,
Без новых рифм,восторженных идей????
На чувствах внеземных и поэтичных
Связует в семьи Блок простых людей... music
Дмитрий Казарин # 31 июля 2017 в 17:31 0
НОЧНАЯ ФИАЛКА

Миновали случайные дни
И равнодушные ночи,
И, однако, памятно мне
То, что хочу рассказать вам,
То, что случилось во сне.

Город вечерний остался за мною.
Дождь начинал моросить.
Далеко, у самого края,
Там, где небо, устав прикрывать
Поступки и мысли сограждан моих,
Упало в болото, -
Там краснела полоска зари.

Город покинув,
Я медленно шел по уклону
Малозастроенной улицы,
И, кажется, друг мой со мной.
Но если и шел он,
То молчал всю дорогу.
Я ли просил помолчать,
Или сам он был грустно настроен,
Только, друг другу чужие,
Разное видели мы:
Он видел извощичьи дрожки,
Где молодые и лысые франты
Обнимали раскрашенных женщин.
Также не были чужды ему
Девицы, смотревшие в окна
Сквозь желтые бархатцы...
Но всё посерело, померкло,
И зренье у спутника - также,
И, верно, другие желанья
Его одолели,
Когда он исчез за углом,
Нахлобучив картуз,
И оставил меня одного
(Чем я был несказанно доволен,
Ибо что же приятней на свете,
Чем утрата лучших друзей?)

Прохожих стало всё меньше.
Только тощие псы попадались навстречу,
Только пьяные бабы ругались вдали.
Над равниною мокрой торчали
Кочерыжки капусты, березки и вербы,
И пахло болотом.

И пока прояснялось сознанье,
Умолкали шаги, голоса,
Разговоры о тайнах различных религий,
И заботы о плате за строчку, -
Становилось ясней и ясней,
Что когда-то я был здесь и видел
Всё, что вижу во сне, - наяву.

Опустилась дорога,
И не стало видно строений.
На болоте, от кочки до кочки,
Над стоячей и ржавой водой
Перекинуты мостики были,
И тропинка вилась
Сквозь лилово-зеленые сумерки
В сон, и в дрёму, и в лень,
Где внизу и вверху,
И над кочкою чахлой,
И под красной полоской зари, -
Затаил ожидание воздух
И как будто на страже стоял,
Ожидая расцвета
Нежной дочери струй
Водяных и воздушных.

И недаром всё было спокойно
И торжественной встречей полно:
Ведь никто не слыхал никогда
От родителей смертных,
От наставников школьных,
Да и в книгах никто не читал,
Что вблизи от столицы,
На болоте глухом и пустом,
В час фабричных гудков и журфиксов,
В час забвенья о зле и добре,
В час разгула родственных чувств
И развратно длинных бесед
О дурном состояньи желудка
И о новом совете министров,
В час презренья к лучшим из нас,
Кто, падений своих не скрывая,
Без стыда продает свое тело
И на пыльно-трескучих троттуарах
С наглой скромностью смотрит в глаза, -
Что в такой оскорбительный час
Всем доступны виденья.
Что такой же бродяга, как я,
Или, может быть, ты, кто читаешь
Эти строки, с любовью иль злобой, -
Может видеть лилово-зеленый
Безмятежный и чистый цветок,
Что зовется Ночною Фиалкой.

Так я знал про себя,
Проходя по болоту,
И увидел сквозь сетку дождя
Небольшую избушку.
Сам не зная, куда я забрел,
Приоткрыл я тяжелую дверь
И смущенно встал на пороге.

В длинной, низкой избе по стенам
Неуклюжие лавки стояли.
На одной - перед длинным столом -
Молчаливо сидела за пряжей,
Опустив над работой пробор,
Некрасивая девушка
С неприметным лицом.
Я не знаю, была ли она
Молода иль стара,
И какого цвета волосы были,
И какие черты и глаза.
Знаю только, что тихую пряжу пряла,
И потом, отрываясь от пряжи,
Долго, долго сидела, не глядя,
Без забот и без дум.
И еще я, наверное, знаю,
Что когда-то уж видел ее,
И была она, может быть, краше
И, пожалуй, стройней и моложе,
И, быть может, грустили когда-то,
Припадая к подножьям ее,
Короли в сединах голубых.

И запомнилось мне,
Что в избе этой низкой
Веял сладкий дурман,
Оттого, что болотная дрёма
За плечами моими текла,
Оттого, что пронизан был воздух
Зацветаньем Фиалки Ночной,
Оттого, что на праздник вечерний
Я не в брачной одежде пришел.
Был я нищий бродяга,
Посетитель ночных ресторанов,
А в избе собрались короли;
Но запомнилось ясно,
Что когда-то я был в их кругу
И устами касался их чаши
Где-то в скалах, на фьордах,
Где уж нет ни морей, ни земли,
Только в сумерках снежных
Чуть блестят золотые венцы
Скандинавских владык.

Было тяжко опять приступить
К исполненью сурового долга,
К поклоненью забытым венцам,
Но они дожидались,
И, грустя, засмеялась душа
Запоздалому их ожиданью.

Обходил я избу,
Руки жал я товарищам прежним,
Но они не узнали меня.
Наконец, за огромною бочкой
(Верно, с пивом), на узкой скамье
Я заметил сидящих
Старика и старуху.
И глаза различили венцы,
Потускневшие в воздухе ржавом,
На зеленых и древних кудрях.
Здесь сидели веками они,
Дожидаясь привычных поклонов,
Чуть кивая пришельцам в ответ.
Обойдя всех сидевших на лавках,
Я отвесил поклон королям;
И по старым, глубоким морщинам
Пробежала усталая тень;
И привычно торжественным жестом
Короли мне велели остаться.
И тогда, обернувшись,
Я увидел последнюю лавку
В самом темном углу.

Там, на лавке неровной и шаткой,
Неподвижно сидел человек,
Опершись на колени локтями,
Подпирая руками лицо.
Было видно, что он, не старея,
Не меняясь, и думая думу одну,
Прогрустил здесь века,
Так что члены одеревенели,
И теперь, обреченный, сидит
За одною и тою же думой
И за тою же кружкой пивной,
Что стоит рядом с ним на скамейке.

И когда я к нему подошел,
Он не поднял лица, не ответил
На поклон, и не двинул рукой.
Только понял я, тихо вглядевшись
В глубину его тусклых очей,
Что и мне, как ему, суждено
Здесь сидеть - у недо'питой кружки,
В самом темном углу.
Суждена мне такая же дума,
Так же руки мне надо сложить,
Так же тусклые очи направить
В дальний угол избы,
Где сидит под мерцающим светом,
За дремотой четы королевской,
За уснувшей дружиной,
За бесцельною пряжей -
Королевна забытой страны,
Что зовется Ночною Фиалкой.

Так сижу я в избе.
Рядом - кружка пивная
И печальный владелец ее.
Понемногу лицо его никнет,
Скоро тихо коснется колен,
Да и руки, не в силах согнуться,
Только брякнут костями,
Упадут и повиснут.
Этот нищий, как я, - в старину
Был, как я, благородного рода,
Стройным юношей, храбрым героем,
Обольстителем северных дев
И певцом скандинавских сказаний.
Вот обрывки одежды его:
Разноцветные полосы тканей,
Шитых золотом красным
И поблекших.

Дальше вижу дружину
На огромных скамьях:
Кто владеет в забвеньи
Рукоятью меча;
Кто, к щиту прислонясь,
Увязил долговязую шпору
Под скамьей;
Кто свой шлем уронил, - и у шлема,
На истлевшем полу,
Пробивается бледная травка,
Обреченная жить без весны
И дышать стариной бездыханной.

Дальше - чинно, у бочки пивной,
Восседают старик и старуха,
И на них догорают венцы,
Озаренные узкой полоской
Отдаленной зари.
И струятся зеленые кудри,
Обрамляя морщин глубину,
И глаза под навесом бровей
Огоньками болотными дремлют.

Дальше, дальше - беззвучно прядет,
И прядет, и прядет королевна,
Опустив над работой пробор.
Сладким сном одурманила нас,
Опоила нас зельем болотным,
Окружила нас сказкой ночной,
А сама всё цветет и цветет,
И болотами дышит Фиалка,
И беззвучная кружится прялка,
И прядет, и прядет, и прядет.

Цепенею, и сплю, и грущу,
И таю мою долгую думу,
И смотрю на полоску зари.
И проходят, быть может, мгновенья,
А быть может, - столетья.

Слышу, слышу сквозь сон
За стенами раскаты,
Отдаленные всплески,
Будто дальний прибой,
Будто голос из родины новой,
Будто чайки кричат,
Или стонут глухие сирены,
Или гонит играющий ветер
Корабли из веселой страны.
И нечаянно Радость приходит,
И далекая пена бушует,
Зацветают далёко огни.

Вот сосед мой склонился на кружку,
Тихо брякнули руки,
И приникла к скамье голова.
Вот рассыпался меч, дребезжа.
Щит упал. Из-под шлема
Побежала веселая мышка.
А старик и старуха на лавке
Прислонились тихонько друг к другу,
И над старыми их головами
Больше нет королевских венцов.

И сижу на болоте.
Над болотом цветет,
Не старея, не зная измены,
Мой лиловый цветок,
Что зову я - Ночною Фиалкой.

За болотом остался мой город,
Тот же вечер и та же заря.
И, наверное, друг мой, шатаясь,
Не однажды домой приходил
И ругался, меня проклиная,
И мертвецким сном засыпал.
Но столетья прошли,
И продумал я думу столетий.
Я у самого края земли,
Одинокий и мудрый, как дети.
Так же тих догорающий свод,
Тот же мир меня тягостный встретил.
Но Ночная Фиалка цветет,
И лиловый цветок ее светел.
И в зеленой ласкающей мгле
Слышу волн круговое движенье,
И больших кораблей приближенье,
Будто вести о новой земле.
Так заветная прялка прядет
Сон живой и мгновенный,
Что нечаянно Радость придет
И пребудет она совершенной.

И Ночная Фиалка цветет.
гюргий # 1 августа 2017 в 17:17 0
Моя бабушка, урождённая графиня Арина Родионовна Лыканевязьева состояла в очень близких отношениях с Александром Блоком. Она много чего рассказывала мне, отроку и будущему великому поэту по отцу, о жизни и творчестве Блока. В частности, бабушка рассказала историю создания знаменитого стихотворения «Аптека. Улица. Фонарь».
И она такова.
Жил во времена оные в Петербурге  известный аптекарь Моисей Автогенович Сельдерей и пописывал для детишек стихи про разные овощи и фрукты, самый известный из которых - про мальчика-луковку и его друзей. Кстати, когда знаменитые Александр Сергеевич и Михаил Юрьевич прочли сие творение, то написали прошение государю Александру Первому о представлении Моисея Сельдерея на соискание Нобелевской премии. Царь послал в Норвегию и Швецию таковое представление, а ему ответили, что означенная премия ещё не учреждена.
По получении сего ответа Александр Сергеевич и Михаил Юрьевич шибко расстроились и отправились в трактир на набережной Невы. Там Моисей Автогенович в предвкушении премии уже накрыл небольшую поляну. Ан, пить пришлось за упокой. После третьего осьмерикового  штофа «Смирновской» Александр Сергеевич заметил сидевшую за столиком у самой трактирной сцены известную столичную прорицательницу Вангу, которая, в отличие от известной нынешнему поколению бабушки Ванги, очень любила свежий чеснок и потому обладала острейшим зрением. Правда, была абсолютно глуха.
Александр Сергеевич написал на шёлковой салфетке химическим карандашом, с коим никогда не расставался (мало ли: придёт озарение, а и записать нечем!) вопрос, мол, станет ли Моисей Автогенович Сельдерей когда-нибудь Нобелевским лауреатом. Прорицательница ответила, что поскольку из пахучих растений она сельдерею предпочитает чеснок, а из корнеплодов обожает пастернак, то в 1958 году лауреатом Нобелевской премии в области литературы станет именно поэт Пастернак Борис Леонидович.
Александр Сергеевич передал прорицание Ванги приятелям, отчего Моисей Автогенович запил горькую и под утро впал в кому. В бреду он повторял только три слова: «Аптека. Улица. Фонарь.».
Данный сюжет вскоре использовал Александр Сергеевич и написал свою любимую «Пиковую даму» (помните «Тройка. Семёрка. Туз.»?).
А в одной палате с Моисеем Автогенычем неделю лечился отец Блока, тоже Александр, но профессор философии и права, хотя и писавший стихи. Он услышал от Сельдерея три загадочных слова и до конца своих дней пытался их срифмовать. Но не сумел и завещал это сделать сыну Александру, не то, мол, не помяну в завещании.
Сын Александр только к тридцать годам справился с заданием отца, но к тому времени советская власть уже экспроприировала экспроприаторов, и Александру досталось только литературное творчество и близкие отношения с моей бабушкой. О чём она мне и поведала.

С уважением ко всем, Гюргий.
анфиса # 4 августа 2017 в 01:02 +2
Случайно на ноже карманном
Найти пылинку дальних стран,
И мир опять предстанет странным,
Закутанным в цветной туман.

Гениальные строки.
гюргий # 4 августа 2017 в 09:40 0
Не то слово, Анфиса, умнее строк читать не доводилось! А уж логика железнейшая: первые две строки без вариантов рождают образы вторых двух:

А ежели на сабле острой
Вдруг обнаружить крови след,
То вмиг предстанет дальний остров
С козой, закутанною в плед.

Иль, ковырямши в ухе спичкой,
Извлёк вдруг серной пробки кус,
Предстанет веточка с синичкой
Или таёжный гадкий гнус.

В кармане брюк коль зачесалось,
То запустимши пятерню...

Ну, и так далее.
Огнич # 6 сентября 2017 в 08:36 0
Доброго времени.)
Александр Блок + Анфиса = согласен (если не гениально, то уж точно талантливо)
Гюргий + логика = бац, бац и мимо.
Имхо.) С уважением,