2 марта родился Евгений Баратынский

2 марта 2015 - Администратор
article80224.jpg
Евгений Абрамович Баратынский родился 19 февраля (2 марта) 1800 г. в селе Вяжле Кирсановского уезда Тамбовской губернии в поместье своего отца, генерал-адъютанта Абрама Андреевича Баратынского. «Древний польский род герба Корчак, ведущий себя от Зоарда, главы одной из орд, навод­нивших Восточную Европу в 5 веке. Фамилию Боратынского впервые принял Дмитрий — канцлер земель русских — по имени замка «Божья оборона», построенного его отцом... и стал писаться «de Boratyn». В 5-ом колене по Божидаре Ян Боратынский... ознаменовал себя в царствование Сигизмунда I военными подвигами. Правнук Яна, Иван Петрович захудал, превратившись в Вельского шляхтича, выехал в Россию, принял православие, был верстан в смоленской гу­бернии поместиям...»
 
     Первоначальное образование Баратынский получил дома; первым дядькой его был итальянец Боргез. Ему посвящено предсмертное послание Баратынского, написанное за две недели до кончины поэта в Неаполе: «К дядьке-итальянцу». В 1811 г. Баратынский был отправлен для получения образо­вания в Петербург, где учился в немецком пансионе, а затем в пажеском корпусе. В корпусе Баратынский подружился с пажами, нарушавшими не только правила корпусной дис­циплины, но и основные требования чести. В феврале 1816 г. Баратынский вместе с другим пажем был по высочайшему повелению исключен из корпуса с воспрещением когда-либо поступать на военную службу. После исключения в течение двух лет Баратынский жил у своей матери в Тамбовской губернии, периодически заезжая к дяде Б. А. Баратынскому в Смоленскую губернию. В 1818 г. Баратынский едет в Петер­бург, где после больших хлопот ему удается в 1819 г. посту­пить рядовым в лейб-гвардии егерский полк. В Петербурге Баратынский подружился с А. Дельвигом, который первый оценил его незаурядный поэтический дар и даже опублико­вал одно из стихотворений Баратынского без его ведома. Тогда же молодой Баратынский близко сошелся с Пушкиным, Плет­невым, Гнедичем, отчасти с Жуковским. Познакомился он и с многими из будущих декабристов, в частности с Кюхель­бекером, но ни он (Баратынский), ни Дельвиг не были по­священы в тайны существовавшего уже тогда политического общества.
 
     В начале литературной деятельности Баратынского его стихи появлялись во многих петербургских журналах и аль­манахах: «Благонамеренный», «Сын Отечества», «Соревно­ватель Просвещения и Благотворения» и др. Их оригиналь­ность, глубина мысли и изящный слог очень скоро принес­ли молодому автору известность. В 1820 г. Баратынский был произведен в унтер-офицеры и переведен в Нейшлотский пе­хотный полк, стоявший в Финляндии. Пребывание в Финлян­дии оказало значительное воздействие на творчество поэта, определив интерес к североевропейской культуре, что отра­зилось на выборе тем и сюжетов произведений Баратынско­го (поэма «Эда», стихотворение «Финляндия»).
 
     Весной 1825 г. Баратынский наконец был произведен в офицеры; вскоре после этого он вышел в отставку и пере­ехал в Москву, где 9 июня 1826 г. женился на старшей доче­ри генерал-майора Энгельгардта — Настасье Львовне. «По­следняя была не только нежной и любящей женой, но и женщиной с тонким литературным вкусом: поэт часто удив­лялся верности ее критического взгляда. Он находил в ней ободряющее сочувствие своим вдохновениям и спешил про­читывать ей все, что только выходило из-под его пера».
 
     После женитьбы Баратынский поступил в межевую кан­целярию, но вскоре вышел в отставку. В тридцатых годах поэт некоторое время жил в Казани, куда в то же время приезжал Пушкин, собиравший материалы для истории пугачевского бунта. В Казани Баратынский получил печаль­ное известие о кончине Дельвига.
 
     Во время московской жизни Баратынский близко сошелся с князем Вяземским, Денисом Давыдовым, вместе с которыми бывал у Дмитриева, а также с другими московскими лите­раторами и поэтами: И. Киреевским, Языковым, Хомяко­вым, Павловым. С Пушкиным и Жуковским Баратынский постоянно переписывался.
 
     С осени 1839 г. Баратынский со всем своим семейством — женой и девятью детьми жил в деревне, в тамбовском имении у своей матери и в Подмосковье в сельце Муранове. Поэт любил деревенскую жизнь и с удовольствием занимался хо­зяйством, одновременно не оставляя своих творческих иска­ний. В 1842 г. Баратынский издал сборник стихов «Сумер­ки». Сюда вошли произведения, написанные в 1835—1842 гг. Ранее, в 1826 г., появились отдельным изданием поэмы «Эда» и «Пиры», в 1827 г. — первое собрание стихотворений, в 1828 г. — поэма «Бал», в 1831 г. — поэма «Наложница» (первоначальное название «Цыганка»), наконец, в 1835 г. появилось второе собрание стихотворений в двух частях.
 
     Осенью 1843 г. Баратынский осуществил давнее желание: с женой и старшими детьми он отправился за границу. Он посетил Берлин, Франкфурт и Дрезден, а зиму 1843 — 1844 гг. провел в Париже. Здесь русский поэт вращался в салонах и познакомился с литераторами Нодье, обоими Тьери, Сент-Бевом, Проспером Мериме. По просьбе некото­рых из своих новых французских друзей он перевел прозой на французский язык около 15 своих стихов.
 
    Весной 1844 г. Баратынские отправились из Парижа в Неаполь. Во время переезда по морю поэтом было написано стихотворение «Пироскаф», напечатанное в 1844 г. в «Со­временнике». Доктор не советовал поэту ехать в Неаполь, опасаясь вредного влияния знойного неаполитанского кли­мата. Эти опасения, к сожалению, оправдались. Баратынский был склонен к сильным головным болям. 29 июня (И июля) 1844 г. в Неаполе Баратынский скоропостижно скончался. Через год тело его было перевезено в Петербург и 30 авгу­ста 1845 г. погребено в Александро-Невской лавре, рядом с могилами Гнедича и Крылова.
 
     Творчество Евгения Абрамовича Баратынского принад­лежит к числу наиболее своеобразных и специфических явлений русского романтического движения. Баратынский — романтик, поэт нового времени, впитавший его горести и скорби, обнаживший внутренне противоречивый, слож­ный душевный мир современного ему человека. При всей своей внешней сдержанности художник вкладывал в искус­ство большую личную страсть, «судороги сердца». Мысль Баратынского, полная тревоги и беспокойства, тесно связана с глубоким внутренним чувством. Пушкин, проницательно уловивший главную особенность его поэзии, писал: «Он у нас оригинален — ибо мыслит». Но тут же дополнял: «...между тем как чувствует сильно и глубоко». Это подме­ченное Пушкиным удивительное, выросшее на русской почве сплетение рационализма с высокой одухотворенностью и эмоциональностью, присущими романтическому движению, породило и совершенно новое качество лиризма поэта («Мысль — вот предмет его вдохновения». В. Г. Белинский).
 
     Искания поэта привели его к созданию знаменитой книги «Сумерки», опубликованной в 1842 г. и явившейся одним из высочайших взлетов русской лирической поэзии XIX века. Именно в «Сумерках» — гениальном цикле философской лирики, объединенном единой темой и единым авторским настроением, наиболее полно раскрылись мощь и глубина поэзии Баратынского.
 
     Нигде своеобразнейший лиризм мысли, страстность фи­лософских раздумий, атмосфера интеллектуализма, высокой духовности не достигают такого напряжения, такой порази­тельной силы, как в этой книге. Лирика «Сумерек» с ее суро­вым трагическим строем явилась чутким отражением време­ни: за стихами «Сумерек» стоял опыт истории, слышалось холодное дыхание «железного века», образ которого не слу­чайно становится главным в книге. «Железный век», — это не только «век-торгаш» с его властью денег и прозаичностью отношений, но одновременно и обобщенное выражение давя­щей атмосферы николаевского царствования.
 
     После смерти Баратынского наступили долгие десяти­летия почти полного забвения его произведений. И лишь в конце прошлого и начале нынешнего века вновь возродился интерес к творчеству поэта, в том числе и со стороны деятелей символистского направления, объявивших его своим предтечей.
 
     Творчество Баратынского, большого и чуткого художни­ка, одного из создателей философской лирики, оказывало и продолжает оказывать заметное влияние на развитие отече­ственной поэзии. Пушкин, Лермонтов, Тютчев, Блок, Брюсов — каждый из них так или иначе учитывал литературный опыт Баратынского.
 
 
 
 
По материалам сайта бiography
 

Поделиться с друзьями:

Renata # 2 марта 2015 в 10:57 +1
из лучшего для меня сегодня: (хотя в молодости я бы прочла с недоверием:)
ПРИЗНАНИЕ
Притворной нежности не требуй от меня:
Я сердца моего не скрою хлад печальный.
Ты пра'ва, в нём уж нет прекрасного огня
         Моей любви первоначальной.
Напрасно я себе на память приводил
И милый образ твой и прежние мечтанья:
         Безжизненны мои воспоминанья,
         Я клятвы дал, но дал их выше сил.

         Я не пленён красавицей другою,
Мечты ревнивые от сердца удали;
Но годы долгие в разлуке протекли,
Но в бурях жизненных развлекся я душою.
         Уж ты жила неверной тенью в ней;
Уже к тебе взывал я редко, принужденно,
         И пламень мой, слабея постепенно,
         Собою сам погас в душе моей.
Верь, жалок я один. Душа любви желает,
         Но я любить не буду вновь;
Вновь не забудусь я: вполне упоевает
         Нас только первая любовь.


Грущу я; но и грусть минует, знаменуя
Судьбины полную победу надо мной.
Кто знает? мнением сольюся я с толпой;
Подругу, без любви - кто знает? - изберу я.
На брак обдуманный я руку ей подам
         И в храме стану рядом с нею,
Невинной, преданной, быть может, лучшим снам,
         И назову её моею;
И весть к тебе придёт, но не завидуй нам:
Обмена тайных дум не будет между нами,
Душевным прихотям мы воли не дадим:
         Мы не сердца под брачными венцами -
         Мы жребии свои соединим.
Прощай! Мы долго шли дорогою одною;
Путь новый я избрал, путь новый избери;
Печаль бесплодную рассудком усмири
И не вступай, молю, в напрасный суд со мною.
         Невластны мы в самих себе
         И, в молодые наши леты,
         Даём поспешные обеты,
Смешные, может быть, всевидящей судьбе.
Администратор # 2 марта 2015 в 15:11 +4
Рената, спасибо! Стихи замечательные.
вова овчинников # 4 марта 2015 в 22:20 +1
Самый загадочный поэт той эпохи. Особенно поздний. И чем ближе к 1844 г., тем все зашифрованнее и монументальнее. Одна только Осень уже оставила бы его на российском Парнасе. Оказал сильнейшее на меня влияние в молодости (и в философском плане тоже), за что бесконечно благодарен Пушкинскому кругу, его породившему.

Четверка наиболее часто припоминающихся:


НА ПОСЕВ ЛЕСА

Опять весна; опять смеется луг,
И весел лес своей младой одеждой,
И поселян неутомимый плуг
Браздит поля с покорством и надеждой.

Но нет уже весны в душе моей,
Но нет уже в душе моей надежды,
Уж дольный мир уходит от очей,
Пред вечным днем я опускаю вежды.

Уж та зима главу мою сребрит,
Что греет сев для будущего мира,
Но праг земли не перешел пиит,-
К ее сынам еще взывает лира.

Велик господь! Он милосерд, но прав:
Нет на земле ничтожного мгновенья;
Прощает он безумию забав,
Но никогда пирам злоумышленья.

Кого измял души моей порыв,
Тот вызвать мог меня на бой кровавый;
Но подо мной, сокрытый ров изрыв,
Свои рога венчал он падшей славой!

Летел душой я к новым племенам,
Любил, ласкал их пустоцветный колос;
Я дни извел, стучась к людским сердцам,
Всех чувств благих я подавал им голос.

Ответа нет! Отвергнул струны я,
Да хрящ другой мне будет плодоносен!
И вот ему несет рука моя
Зародыши елей, дубов и сосен.

И пусть! Простяся с лирою моей,
Я верую: ее заменят эти
Поэзии таинственных скорбей
Могучие и сумрачные дети.



НЕДОНОСОК

Я из племени духов,
Но не житель Эмпирея,
И, едва до облаков
Возлетев, паду, слабея.
Как мне быть? Я мал и плох;
Знаю: рай за их волнами,
И ношусь, крылатый вздох,
Меж землей и небесами.

Блещет солнце - радость мне!
С животворными лучами
Я играю в вышине
И веселыми крылами
Ластюсь к ним, как облачко;
Пью счастливо воздух тонкой,
Мне свободно, мне легко,
И пою я птицей звонкой.

Но ненастье заревет
И до облак, свод небесный
Омрачивших, вознесет
Прах земной и лист древесный:
Бедный дух! ничтожный дух!
Дуновенье роковое
Вьет, крутит меня, как пух,
Мчит под небо громовое.

Бури грохот, бури свист!
Вихорь хладный! вихорь жгучий!
Бьет меня древесный лист,
Удушает прах летучий!
Обращусь ли к небесам,
Оглянуся ли на землю -
Грозно, черно тут и там;
Вопль унылый я подъемлю.

Смутно слышу я порой
Клич враждующих народов,
Поселян беспечных вой
Под грозой их переходов,
Гром войны и крик страстей,
Плач недужного младенца...
Слезы льются из очей:
Жаль земного поселенца!

Изнывающий тоской,
Я мечусь в полях небесных,
Надо мной и подо мной
Беспредельных - скорби тесных!
В тучу кроюсь я, и в ней
Мчуся, чужд земного края,
Страшный глас людских скорбей
Гласом бури заглушая.

Мир я вижу как во мгле;
Арф небесных отголосок
Слабо слышу... На земле
Оживил я недоносок.
Отбыл он без бытия:
Роковая скоротечность!
В тягость роскошь мне твоя,
О бессмысленная вечность!



НОВИНСКОЕ

     А. С Пушкину

Она улыбкою своей
Поэта в жертвы пригласила,
Но не любовь ответом ей
Взор ясный думой осенила.

Нет, это был сей легкий сон,
Сей тонкий сон воображенья,
Что посылает Аполлон
Не для любви - для вдохновенья.



ОСЕНЬ

           1

И вот сентябрь! замедля свой восход,
   Сияньем хладным солнце блещет,
И луч его в зерцале зыбком вод
   Неверным золотом трепещет.
Седая мгла виется вкруг холмов;
   Росой затоплены равнины;
Желтеет сень кудрявая дубов,
   И красен круглый лист осины;
Умолкли птиц живые голоса,
Безмолвен лес, беззвучны небеса!

           2

И вот сентябрь! и вечер года к нам
   Подходит. На поля и горы
Уже мороз бросает по утрам
Свои сребристые узоры.
   Пробудится ненастливый Эол;
Пред ним помчится прах летучий,
   Качаяся, завоет роща, дол
Покроет лист ее падучий,
И набегут на небо облака,
И, потемнев, запенится река.

           3

Прощай, прощай, сияние небес!
   Прощай, прощай, краса природы!
Волшебного шептанья полный лес,
   Златочешуйчатые воды!
Веселый сон минутных летних нег!
   Вот эхо в рощах обнаженных
Секирою тревожит дровосек,
   И скоро, снегом убеленных,
Своих дубров и холмов зимний вид
Застылый ток туманно отразит.

           4

А между тем досужий селянин
   Плод годовых трудов сбирает;
Сметав в стога скошенный злак долин,
   С серпом он в поле поспешает.
Гуляет серп. На сжатых бороздах
   Снопы стоят в копнах блестящих
Иль тянутся, вдоль жнивы, на возах,
   Под тяжкой ношею скрыпящих,
И хлебных скирд золотоверхий град
Подъемлется кругом крестьянских хат.

           5

Дни сельского, святого торжества!
   Овины весело дымятся,
И цеп стучит, и с шумом жернова
   Ожившей мельницы крутятся.
Иди, зима! на строги дни себе
   Припас оратай много блага:
Отрадное тепло в его избе,
   Хлеб-соль и пенистая брага;
С семьей своей вкусит он без забот
Своих трудов благословенный плод!

           6

А ты, когда вступаешь в осень дней,
   Оратай жизненного поля,
И пред тобой во благостыне всей
   Является земная доля;
Когда тебе житейские бразды,
   Труд бытия вознаграждая,
Готовятся подать свои плоды
   И спеет жатва дорогая,
И в зернах дум ее сбираешь ты,
Судеб людских достигнув полноты,—

           7

Ты так же ли, как земледел, богат?
   И ты, как он, с надеждой сеял;
И ты, как он, о дальнем дне наград
   Сны позлащенные лелеял...
Любуйся же, гордись восставшим им!
   Считай свои приобретенья!..
Увы! к мечтам, страстям, трудам мирским
   Тобой скопленные презренья,
Язвительный, неотразимый стыд
Души твоей обманов и обид!

           8

Твой день взошел, и для тебя ясна
   Вся дерзость юных легковерий;
Испытана тобою глубина
   Людских безумств и лицемерий.
Ты, некогда всех увлечений друг,
   Сочувствий пламенный искатель,
Блистательных туманов царь — и вдруг
   Бесплодных дебрей созерцатель,
Один с тоской, которой смертный стон
Едва твоей гордыней задушен.

           9

Но если бы негодованья крик,
   Но если б вопль тоски великой
Из глубины сердечныя возник
   Вполне торжественный и дикой,—
Костями бы среди своих забав
   Содроглась ветреная младость,
Играющий младенец, зарыдав,
   Игрушку б выронил, и радость
Покинула б чело его навек,
И заживо б в нем умер человек!

           10

Зови ж теперь на праздник честный мир!
   Спеши, хозяин тороватый!
Проси, сажай гостей своих за пир
   Затейливый, замысловатый!
Что лакомству пророчит он утех!
   Каким разнообразьем брашен
Блистает он!.. Но вкус один во всех,
   И, как могила, людям страшен;
Садись один и тризну соверши
По радостям земным твоей души!

           11

Какое же потом в груди твоей
   Ни водворится озаренье,
Чем дум и чувств ни разрешится в ней
   Последнее вихревращенье —
Пусть в торжестве насмешливом своем
   Ум бесполезный сердца трепет
Угомонит и тщетных жалоб в нем
   Удушит запоздалый лепет,
И примешь ты, как лучший жизни клад,
Дар опыта, мертвящий душу хлад.

           12

Иль, отряхнув видения земли
   Порывом скорби животворной,
Ее предел завидя невдали,
   Цветущий брег за мглою черной,
Возмездий край, благовестящим снам
   Доверясь чувством обновленным,
И бытия мятежным голосам,
   В великом гимне примиренным,
Внимающий, как арфам, коих строй
Превыспренний не понят был тобой,—

           13

Пред промыслом оправданным ты ниц
   Падешь с признательным смиреньем,
С надеждою, не видящей границ,
   И утоленным разуменьем,—
Знай, внутренней своей вовеки ты
   Не передашь земному звуку
И легких чад житейской суеты
   Не посвятишь в свою науку;
Знай, горняя иль дольная, она
Нам на земле не для земли дана.

           14

Вот буйственно несется ураган,
   И лес подъемлет говор шумный,
И пенится, и ходит океан,
   И в берег бьет волной безумной;
Так иногда толпы ленивый ум
   Из усыпления выводит
Глас, пошлый глас, вещатель общих дум,
   И звучный отзыв в ней находит,
Но не найдет отзыва тот глагол,
Что страстное земное перешел.

           15

Пускай, приняв неправильный полет
   И вспять стези не обретая,
Звезда небес в бездонность утечет;
   Пусть заменит ее другая;
Не явствует земле ущерб одной,
   Не поражает ухо мира
Падения ее далекий вой,
   Равно как в высотах эфира
Ее сестры новорожденный свет
И небесам восторженный привет!

           16

Зима идет, и тощая земля
   В широких лысинах бессилья,
И радостно блиставшие поля
   Златыми класами обилья,
Со смертью жизнь, богатство с нищетой
   Все образы годины бывшей
Сравняются под снежной пеленой,
   Однообразно их покрывшей,—
Перед тобой таков отныне свет,
Но в нем тебе грядущей жатвы нет!

__

Спасибо, Олег, за предоставленную возможность вспомнить!
Администратор # 5 марта 2015 в 06:35 +1
Володя, Вам спасибо!
Виталий Неотмира # 10 марта 2015 в 17:51 0
Евгений Баратынский, "Последняя смерть"

Есть бытие; но именем каким
Его назвать? Ни сон оно, ни бденье;
Меж них оно, и в человеке им
С безумием граничит разуменье.
Он в полноте понятья своего,
А между тем, как волны, на него,
Одни других мятежней, своенравней,
Видения бегут со всех сторон,
Как будто бы своей отчизны давней
Стихийному смятенью отдан он;
Но иногда, мечтой воспламененный,
Он видит свет, другим не откровенный.

Созданье ли болезненной мечты,
Иль дерзкого ума соображенье,
Во глубине полночной темноты
Представшее очам моим виденье?
Не ведаю; но предо мной тогда
Раскрылися грядущие года;
События вставали, развивались,
Волнуяся подобно облакам,
И полными эпохами являлись
От времени до времени очам,
И наконец я видел без покрова
Последнюю судьбу всего живого.

Сначала мир явил мне дивный сад;
Везде искусств, обилия приметы;
Близ веси весь и подле града град,
Везде дворцы, театры, водометы,
Везде народ, и хитрый свой закон
Стихии все признать заставил он.
Уж он морей мятежные пучины
На островах искусственных селил,
Уж рассекал небесные равнины
По прихоти им вымышленных крил;
Всё на земле движением дышало,
Всё на земле как будто ликовало.

Исчезнули бесплодные года,
Оратаи по воле призывали
Ветра, дожди, жары и холода,
И верною сторицей воздавали
Посевы им, и хищный зверь исчез
Во тьме лесов, и в высоте небес,
И в бездне вод, сраженный человеком,
И царствовал повсюду светлый мир.
Вот, мыслил я, прельщенный дивным веком,
Вот разума великолепный пир!
Врагам его и в стыд и в поученье,
Вот до чего достигло просвещенье!

Прошли века. Яснеть очам моим
Видение другое начинало:
Что человек? что вновь открыто им?
Я гордо мнил, и что же мне предстало?
Наставшую эпоху я с трудом
Постигнуть мог смутившимся умом.
Глаза мои людей не узнавали;
Привыкшие к обилью дольных благ,
На всё они спокойные взирали,
Что суеты рождало в их отцах,
Что мысли их, что страсти их, бывало,
Влечением всесильным увлекало.

Желания земные позабыв,
Чуждаяся их грубого влеченья,
Душевных снов, высоких снов призыв
Им заменил другие побужденья,
И в полное владение свое
Фантазия взяла их бытие,
И умственной природе уступила
Телесная природа между них:
Их в эмпирей и в хаос уносила
Живая мысль на крылиях своих;
Но по земле с трудом они ступали,
И браки их бесплодны пребывали.

Прошли века, и тут моим очам
Открылася ужасная картина:
Ходила смерть по суше, по водам,
Свершалася живущего судьбина.
Где люди? где? Скрывалися в гробах!
Как древние столпы на рубежах,
Последние семейства истлевали;
В развалинах стояли города,
По пажитям заглохнувшим блуждали
Без пастырей безумные стада;
С людьми для них исчезло пропитанье;
Мне слышалось их гладное блеянье.

И тишина глубокая вослед
Торжественно повсюду воцарилась,
И в дикую порфиру древних лет
Державная природа облачилась.
Величествен и грустен был позор
Пустынных вод, лесов, долин и гор.
По-прежнему животворя природу,
На небосклон светило дня взошло,
Но на земле ничто его восходу
Произнести привета не могло.
Один туман над ней, синея, вился
И жертвою чистительной дымился.