1 апреля 1809 года родился Николай Васильевич Гоголь

1 апреля 2018 - Администратор
article103177.jpg

 Жизненный и творческий путь Гоголя и его трагическая судьба до сих пор представляют собой загадку, которую разгадывает не одно поколение исследователей.

Николай Васильевич Гоголь родился (20 марта) 1 апреля 1809 года в местечке Великие Сорочинцы Миргородского уезда Полтавской губернии, в семье помещика. У Гоголей было семеро детей, свыше 1000 десятин земли и около 400 душ крепостных. В 1821 году Николай поступил в гимназию в Нежине. Здесь он не только учится – он занимается живописью, участвует в спектаклях, пробует себя и в различных литературных жанрах. Окончив гимназию в 1828 году, Гоголь едет в Петербург. Здесь впервые ждало его жестокое разочарование: скромные средства оказались в большом городе совсем незначительными, а блестящие надежды не осуществлялись так скоро, как он ожидал.

В 1829 году он издал под псевдонимом В.Алова романтическую идиллию «Ганц Кюхельгартен», герою которой приданы те идеальные мечты и стремления, какими он был исполнен в последние годы нежинской жизни. Книга вызывает насмешливые отзывы. Он сжигает нераспроданные экземпляры и уезжает до конца лета в Германию. В конце 1829 года ему удается определиться на службу в Министерство внутренних дел. Пребывание в канцеляриях вызвало у Гоголя глубокое разочарование в «службе государственной», но зато снабдило богатым материалом для будущих произведений, запечатлевших чиновничий быт и функционирование государственной машины.

К этому времени Гоголь печатает ряд художественных произведений и статей. Знакомится с Жуковским, Плетнёвым, Пушкиным, часто бывает в Царском Селе. Выполняет поручения по изданию пушкинских «Повестей Белкина». Дает частные уроки, преподает в Патриотическом институте. В этот период выходят в свет «Вечера на хуторе близ Диканьки» (1831-1832). Они вызвали почти всеобщее восхищение. В июне 1832 года Гоголь приезжает в Москву знаменитым писателем. 1833 год для Гоголя оказался сложным и напряженным. Одновременно с педагогической работой и трудами по истории он пишет повести, составившие сборники «Миргород» и «Арабески». Осенью 1835 года он принимается за написание «Ревизора», позже – «Мертвых душ». Сюжет обоих произведений был подсказан Гоголю Пушкиным.

В июне 1836 года Гоголь уезжает в Германию, а конец лета и осень проводит в Швейцарии. Известие о гибели Пушкина застает его в Париже. Гоголь ошеломлен и ощущает работу над «Мертвыми душами» как «священное завещание» поэта. Вскоре «Похождения Чичикова, или Мертвые души» (1842) вышли в свет. В 1842-1845 – период напряженной и трудной работы над 2-м томом «Мертвых душ». Написание идет чрезвычайно трудно, с большими остановками, преодолением душевной усталости и творческих сомнений. В 1845 году в состоянии душевного кризиса и резкого обострения болезни Гоголь сжигает рукопись 2-го тома и начинает работу заново. В начале 1852 года Гоголь сообщает друзьям, что 2-й том «совершенно окончен». Но в последних числах января явственно обнаружились признаки нового кризиса. Его терзает предчувствие близкой смерти. (7) 19 февраля Гоголь исповедуется и причащается, а в ночь на (12) 24 февраля сжигает беловую рукопись 2-го тома. (21 февраля) 4 марта 1852 утром Гоголь умер в доме на Никитском бульваре в Москве. Погребение состоялось на кладбище Свято-Данилова монастыря в Москве, а в 1931-м прах писателя был перенесён на Новодевичье кладбище. 

© Calend.ru

Поделиться с друзьями:

Администратор # 1 апреля 2018 в 00:41 +1
Прекрасный писатель, любимый давно и навсегда. Его проза временами вырастает до истиной поэзии. Хотя бы это - из школьного курса:
"... Эх, тройка! птица тройка, кто тебя выдумал? знать, у бойкого народа ты могла только родиться, в той земле, что не любит шутить, а ровнем-гладнем разметнулась на полсвета, да и ступай считать версты, пока не зарябит тебе в очи. И не хитрый, кажись, дорожный снаряд, не железным схвачен винтом, а наскоро живьем с одним топором да долотом снарядил и собрал тебя ярославский расторопный мужик. Не в немецких ботфортах ямщик: борода да рукавицы, и сидит черт знает на чем; а привстал, да замахнулся, да затянул песню – кони вихрем, спицы в колесах смешались в один гладкий круг, только дрогнула дорога, да вскрикнул в испуге остановившийся пешеход – и вон она понеслась, понеслась, понеслась!.. И вон уже видно вдали, как что-то пылит и сверлит воздух.

Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка несешься? Дымом дымится под тобою дорога, гремят мосты, все отстает и остается позади. Остановился пораженный божьим чудом созерцатель: не молния ли это, сброшенная с неба? что значит это наводящее ужас движение? и что за неведомая сила заключена в сих неведомых светом конях? Эх, кони, кони, что за кони! Вихри ли сидят в ваших гривах? Чуткое ли ухо горит во всякой вашей жилке? Заслышали с вышины знакомую песню, дружно и разом напрягли медные груди и, почти не тронув копытами земли, превратились в одни вытянутые линии, летящие по воздуху, и мчится вся вдохновенная Богом!.. Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земли, и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства...".
скорпион # 2 апреля 2018 в 15:17 +2
«Самая родная, нам близкая, очаровывающая душу и все же далекая, все еще не ясная для нас песня - песня Гоголя.
И самый страшный, за сердце хватающий смех, звучащий, будто смех с погоста, и все же тревожащий нас, будто и мы мертвецы, - смех мертвеца, смех Гоголя!»

Андрей Белый «Луг зелёный».
Вера # 3 апреля 2018 в 12:04 +2
Набоков о Гоголе

Разницу между человеческим зрением и тем, что видит фасеточный глаз насекомого, можно сравнить с разницей между полутоновым клише, сделанным на тончайшем растре, и тем же изображением, выполненным на самой грубой сетке, которой пользуются для газетных репродукций. Так же относится зрение Гоголя к зрению средних читателей и средних писателей. До появления его и Пушкина русская литература была подслеповатой. Формы, которые она замечала, были лишь очертаниями, подсказанными рассудком; цвета как такового она не видела и лишь пользовалась истертыми комбинациями слепцов-существительных и по-собачьи преданных им эпитетов, которые Европа унаследовала от древних. Небо было голубым, заря алой, листва зеленой, глаза красавиц черными, тучи серыми и т. д. Только Гоголь (а за ним Лермонтов и Толстой) увидел желтый и лиловый цвета. То, что небо на восходе солнца может быть бледно-зеленым, снег в безоблачный день густо-синим, прозвучало бы бессмысленной ересью в ушах у так называемого писателя-"классика", привыкшего к неизменной, общепринятой цветовой гамме французской литературы XVIII в. Показателем того, как развивалось на протяжении веков искусство описания, могут послужить перемены, которые претерпело художественное зрение; фасеточный глаз становится единым, необычайно сложным органом, а мертвые, тусклые "принятые краски" (как бы "врожденные идеи") постепенно выделяют тонкие оттенки и создают новые чудеса изображения. Сомневаюсь, чтобы какой-нибудь писатель, тем более в России, раньше замечал такое удивительное явление, как дрожащий узор света и тени на земле под деревьями или цветовые шалости солнца на листве. Описание сада Плюшкина поразило русских читателей почти так же, как Мане — усатых мещан своей эпохи.
"Старый, обширный, тянувшийся позади дома сад, выходивший за село и потом пропадавший в поле, заросший и заглохлый, казалось, один освежал эту обширную деревню и один был вполне живописен в своем картинном опустении. Зелеными облаками и неправильными трепетолистными куполами лежали на небесном горизонте соединенные вершины разросшихся на свободе дерев. Белый колоссальный ствол березы, лишенный верхушки, отломленной бурею или грозою, подымался из этой зеленой гущи и круглился на воздухе, как правильная мраморная сверкающая колонна; косой остроконечный излом его, которым он оканчивался кверху вместо капители, темнел на снежной белизне его, как шапка или черная птица. Хмель, глушивший внизу кусты бузины, рябины и лесного орешника и пробежавший потом по верхушке всего частокола, взбегал наконец вверх и обвивал до половины сломленную березу. Достигнув середины ее, он оттуда свешивался вниз и начинал уже цеплять вершины других дерев или же висел на воздухе, завязавши кольцами свои тонкие цепкие крючья, легко колеблемые воздухом. Местами расходились зеленые чащи, озаренные солнцем, и показывали неосвещенное между них углубление, зиявшее, как темная пасть; оно было все окинуто тенью, и чуть-чуть мелькали в черной глубине его: бежавшая узкая дорожка, обрушенные перилы, пошатнувшаяся беседка, дуплистый дряхлый ствол ивы, седой чапыжник, густой щетиною вытыкавший из-за ивы иссохшие от страшной глушины, перепутавшиеся и скрестившиеся листья и сучья, и, наконец, молодая ветвь клена, протянувшая сбоку свои зеленые лапы-листы, под один из которых забравшись Бог весть каким образом, солнце превращало его вдруг в прозрачный и огненный, чудно сиявший в этой густой темноте. В стороне, у самого края сада, несколько высокорослых, не вровень другим, осин подымали огромные вороньи гнезда на трепетные свои вершины. У иных из них отдернутые и не вполне отделенные ветви висели вниз вместе с иссохшими листьями. Словом, все было хорошо, как не выдумать ни природе, ни искусству, но как бывает только тогда, когда они соединятся вместе, когда по нагроможденному, часто без толку, труду человека пройдет окончательным резцом своим природа, облегчит тяжелые массы, уничтожит грубоощутительную правильность и нищенские прорехи, сквозь которые проглядывает нескрытый, нагой план, и даст чудную теплоту всему, что создалось в хладе размеренной чистоты и опрятности". Изабель Гепгуд, которая по крайней мере попыталась перевести этот абзац полностью, лепит одну ошибку на другую, превращая русскую березу во всеобщий ‘beech’ (бук), осину — в ‘ashtree’ (ясень), бузину — в ‘lilac’ (сирень), черную птицу — в ‘blackbird’ (ворону), зияющую — в ‘shining’ (видимо, перепутав с "сияющей") и т. д., и т. д.

Одно из самых значительных моих впечатлений от " Мёртвых душ" Н. В. Гоголя - вот этот полудикий, таинственно живой, с заплатами "страшной глушины" " старый, обширный…  сад", который " казалось , один освежал эту обширную деревню и один был вполне живописен  в своём картинном запустении".
Летом - на велосипеде, зимой - на лыжах я объезжала запущенные сады наших окрестных умерших деревень, совершенно пустых , безлюдных или  с ещё покосившимися , черневшими кое - где остовами изб.
Действительно, среди этого запустения хороши были только сады, "как не выдумать ни природе, ни искусству, но как бывает только тогда, когда они соединяются вместе, когда по нагромождённому, часто без толку, труду человека пройдёт окончательным своим резцом природа…"
В них, в  этих заброшенных садах, обречённых на забытье и умирание, чувствовалась неистребимая жажда жизни, не ограниченная рукой человека, когда природа уже наудалую творила себя сама, создавая причудливые, иногда нелепые и даже устрашающие виды, или, наоборот, на удивление совершенные и живописные формы и картины.
Поразительно поэтичными были эти бывшие деревни с забытыми садами и погостами,  застывшими в каком-то почти человеческом одиночестве, казалось, отдавшиеся воспоминаниям о своём бывшем  или только пригрезившемся им прошлом. Они навевали мысли об аккуратной и размеренной жизни, которая когда-то шла здесь своим чередом, о людях, что жили и работали на этих клочках земли единым сообществом, а потом бесследно разбрелись кто куда по своим пределам, коротая на чужбине недолгие оставшиеся им годы.
И эта забытая родина с родительскими могилами, с неизбывно грустящей берёзой у обочины дороги, на краю погоста, с заросшими полевой травой и земляникой бугорками могил, уже чуть заметными, сглаженными временем и непогодой, как будто беззвучно  и безнадёжно ещё  взывали к кому-то в своём бесконечном терпении и смирении  этой остановившейся в недоумении жизни, потерявшей свои концы и начала. Жизни, которая застыла сейчас нелепым слепком никому не нужного былого, не зная, куда девать эти свои воспоминания и зовы, которые какими-то ветхими символами оживали в каждой куртинке ромашек на взгорке, в  непролазных зарослях колючего тёрна, перепутанного ржавыми колокольцами цепкого хмеля; в огромных, наполовину высохших яблонях с обломанными ветками, в вершинах которых заботливые грачи уже наладили свои гнёзда. Жизнь ещё теплилась, но это была жизнь, уже не связанная с человеком, а какое-то одинокое существование природы как  нелепого эксперимента, констатирующего, куда может забрести эта самая природа без направления и цели, как человек, потерявшийся сам в себе.
Давным - давно я выразила эти впечатления в своих ещё очень ранних стихах " Баллада о забытой деревне". Некоторые строки хочется вспомнить.

В глухой пустыне снежного тумана
без отголосков тонет всякий крик.
Сохатый прошагал через поляну
и вдоль села помчался напрямик.
Людей уж нет, но жизни бьёт основа-
растущей вишни заросли густы,
вверх по ветвям кудрявые оковы
приподнял хмель сквозь частые кусты.
У старых ив щитом торчат побеги.
Внизу - подрост, как в стайке малыши.
В преддверье марта трепетные ветви
беспечно дремлют в солнечной глуши.
В пустой усадьбе грушу лечит  дятел,
и, кроме птичьих, нет ничьих следов.
Грачи, совсем от самовластья спятив,
завили гнёзда в головах садов.
В древесных чащах - скрытое движенье:
природа в преизбытке красоты,
людское возместив исчезновенье,
открыла вечной мудрости черты.
papacha # 19 апреля 2018 в 06:03 +1
"В Диканьке никто не слышал, как чёрт украл месяц"...
"Наверху сделалось до того холодно, что чёрт был вынужден спуститься..."
Огнич # 25 апреля 2018 в 00:29 0
СОРОЧИНСКАЯ ЯРМАРКА (отрывок)

"— Сюда, Афанасий Иванович! Вот тут плетень пониже, поднимайте ногу, да не бойтесь: дурень мой отправился на всю ночь с кумом под возы, чтоб москали на случай не подцепили чего. — Так грозная сожительница Черевика ласково ободряла трусливо лепившегося около забора поповича, который поднялся скоро на плетень и долго стоял в недоумении на нем, будто длинное, страшное привидение, измеривая оком, куда бы лучше спрыгнуть, и наконец с шумом обрушился в бурьян.

— Вот беда! Не ушиблись ли вы, не сломили ли еще, Боже оборони, шеи? — лепетала заботливая Хивря.

— Тс! ничего, ничего, любезнейшая Хавронья Никифоровна! — болезненно и шепотно произнес попович, подымаясь на ноги, — выключая только уязвления со стороны крапивы, сего змиеподобного злака, по выражению покойного отца протопопа.

— Пойдемте же теперь в хату; там никого нет. А я думала было уже, Афанасий Иванович, что к вам болячка или соняшница пристала. Нет, да и нет. Каково же вы поживаете? Я слыхала, что пан-отцу перепало теперь не мало всякой всячины!

— Сущая безделица, Хавронья Никифоровна; батюшка всего получил за весь пост мешков пятнадцать ярового, проса мешка четыре, кнышей с сотню, а кур, если сосчитать, то не будет и пятидесяти штук, яйца же большею частию протухлые. Но воистину сладостные приношения, сказать примерно, единственно от вас предстоит получить, Хавронья Никифоровна! — продолжал попович, умильно поглядывая на нее и подсовываясь поближе.

— Вот вам и приношение, Афанасий Иванович! — проговорила она, ставя на стол миски и жеманно застегивая свою, будто ненарочно расстегнувшуюся, кофту, — вареники, галушечки пшеничные, пампушечки, товченички!

— Бьюсь об заклад, если это сделано не хитрейшими руками из всего Евина рода! — сказал попович, принимаясь за товченички и подвигая другою рукою вареники. — Однако ж, Хавронья Никифоровна, сердце мое жаждет от вас кушанья послаще всех пампушечек и галушечек.

— Вот я уже и не знаю, какого вам еще кушанья хочется, Афанасий Иванович! — отвечала дородная красавица, притворяясь непонимающею.

— Разумеется, любви вашей, несравненная Хавронья Никифоровна! — шепотом произнес попович, держа в одной руке вареник, а другою обнимая широкий стан ее.

— Бог знает, что вы выдумаете, Афанасий Иванович! — сказала Хивря, стыдливо потупив глаза свои. — Чего доброго! вы, пожалуй, затеете еще целоваться!

— Насчет этого я вам скажу хоть бы и про себя, — продолжал попович, — в бытность мою, примерно сказать, еще в бурсе, вот, как теперь помню… — Тут послышался на дворе лай и стук в ворота. Хивря поспешно выбежала и возвратилась вся побледневшая. «Ну, Афанасий Иванович! мы попались с вами; народу стучится куча, и мне почудился кумов голос…». — Вареник остановился в горле поповича… Глаза его выпялились, как будто какой-нибудь выходец с того света только что сделал ему перед сим визит свой. — «Полезайте сюда!» — кричала испуганная Хивря, указывая на положенные под самым потолком на двух перекладинах доски, на которых была навалена разная домашняя рухлядь. Опасность придала духу нашему герою. Опамятовавшись немного, вскочил он на лежанку и полез оттуда осторожно на доски. А Хивря побежала без памяти к воротам, потому что стук повторялся в них с бо́льшею силою и нетерпением.

***

На ярмарке случилось странное происшествие: все наполнилось слухом, что где-то между товаром показалась красная свитка . Старухе, продававшей бублики, почудился сатана, в образине свиньи, который беспрестанно наклонялся над возами, как будто искал чего. Это быстро разнеслось по всем углам уже утихнувшего табора; и все считали преступлением не верить, несмотря на то, что продавица бубликов, которой подвижная лавка была рядом с яткою шинкаря, раскланивалась весь день без надобности и писала ногами совершенное подобие своего лакомого товара. K этому присоединились еще увеличенные вести о чуде, виденном волостным писарем в развалившемся сарае, так что к ночи все теснее жались друг к другу; спокойствие разрушилось, и страх мешал всякому сомкнуть глаза свои; а те, которые были не совсем храброго десятка и запаслись ночлегами в избах, убрались домой. К числу последних принадлежал и Черевик с кумом и дочкою, которые вместе с напросившимися к ним в хату гостьми произвели сильный стук, так перепугавший нашу Хиврю. Кума уже немного поразобрало. Это можно было видеть из того, что он два раза проехал с своим возом по двору, покамест нашел хату. Гости тоже были в веселом расположении духа и без церемонии вошли прежде самого хозяина. Супруга нашего Черевика сидела, как на иголках, когда принялись они шарить по всем углам хаты. «Что, кума! — вскричал вошедший кум, — тебя все еще трясет лихорадка?» — «Да, нездоровится», — отвечала Хивря, беспокойно поглядывая на накладенные под потолком доски. «А ну, жена, достань-ка там в возу баклажку! — говорил кум приехавшей с ним жене, — мы черпнем ее с добрыми людьми, а то проклятые бабы понапугали нас так, что и сказать стыдно. Ведь мы, ей-богу, братцы, по пустякам проехали сюда! — продолжал он, прихлебывая из глиняной кружки. — Я тут же ставлю новую шапку, если бабам не вздумалось посмеяться над нами. Да хоть бы и в самом деле сатана: что сатана? Плюйте ему на голову! Хоть бы сию же минуту вздумалось ему стать, вот здесь, например, передо мною: будь я собачий сын, если не поднес бы ему дулю под самый нос!» — «Отчего же ты вдруг побледнел весь?» — закричал один из гостей, превышавший всех головою и старавшийся всегда выказывать себя храбрецом. «Я… Господь с вами! приснилось!» Гости усмехнулись. Довольная улыбка показалась на лице речистого храбреца. «Куда теперь ему побледнеть! — подхватил другой, — щеки у него расцвели, как мак; теперь он не цыбуля, а буряк — или лучше, как та красная свитка, которая так напугала людей». Баклажка прокатилася по столу и сделала гостей еще веселее прежнего. Тут Черевик наш, которого давно мучила красная свитка и не давала ни на минуту покою любопытному его духу, приступил к куму. «Скажи, будь ласков, кум! вот прошусь, да и не допрошусь истории про эту проклятую свитку».

— Э, кум! оно бы не годилось рассказывать на ночь; да разве уже для того, чтобы угодить тебе и добрым людям (при сем обратился он к гостям), которым, я примечаю, столько же, как и тебе, хочется узнать про эту диковину. Ну, быть так. Слушайте ж! — Тут он почесал плеча, утерся полою, положил обе руки на стол и начал:

— Раз, за какую вину, ей-богу, уже и не знаю, только выгнали одного черта из пекла.

— Как же, кум? — прервал Черевик, — как же могло это статься, чтобы черта выгнали из пекла?

— Что ж делать, кум? выгнали, да и выгнали, как собаку мужик выгоняет из хаты. Может быть, на него нашла блажь сделать какое-нибудь доброе дело, ну, и указали двери. Вот, черту бедному так стало скучно, так скучно по пекле, что хоть до петли. Что делать? Давай с горя пьянствовать. Угнездился в том самом сарае, который, ты видел, развалился под горою, и мимо которого ни один добрый человек не пройдет теперь, не оградив наперед себя крестом святым, и стал черт такой гуляка, какого не сыщешь между парубками. С утра до вечера, то и дело, что сидит в шинке!..

Тут опять строгий Черевик прервал нашего рассказчика: «Бог знает, что говоришь ты, кум! Как можно, чтобы черта впустил кто-нибудь в шинок? Ведь у него же есть, слава Богу, и когти на лапах, и рожки на голове».

— Вот то-то и штука, что на нем была шапка и рукавицы. Кто его распознает? Гулял, гулял — наконец пришлось до того, что пропил все, что имел с собою. Шинкарь долго верил, потом и перестал. Пришлось черту заложить красную свитку свою, чуть ли не в треть цены, жиду, шинковавшему тогда на Сорочинской ярмарке; заложил и говорит ему: «Смотри, жид, я приду к тебе за свиткой ровно через год: береги ее!» — и пропал, как будто в воду. Жид рассмотрел хорошенько свитку: сукно такое, что и в Миргороде не достанешь! а красный цвет горит, как огонь, так что не нагляделся бы! Вот жиду показалось скучно дожидаться срока. Почесал себе песики, да и содрал с какого-то приезжего пана мало не пять червонцев. О сроке жид и позабыл было совсем. Как вот раз, под вечерок, приходит какой-то человек: «ну, жид, отдавай свитку мою!» Жид сначала было и не познал, а после как разглядел, так и прикинулся, будто в глаза не видал: «какую свитку? у меня нет никакой свитки! я знать не знаю твоей свитки!» Тот, глядь, и ушел; только к вечеру, когда жид, заперши свою конуру и пересчитавши по сундукам деньги, накинул на себя простыню и начал по-жидовски молиться Богу — слышит шорох… глядь — во всех окнах повыставлялись свиные рыла…

Тут в самом деле послышался какой-то неясный звук, весьма похожий на хрюканье свиньи; все побледнели… Пот выступил на лице рассказчика.

— Что? — произнес в испуге Черевик.

— Ничего!.. — отвечал кум, трясясь всем телом.

— Ась! — отозвался один из гостей.

— Ты сказал…

— Нет!

— Кто ж это хрюкнул?

— Бог знает, чего мы переполошились! Никого нет! — Все боязливо стали осматриваться вокруг и начали шарить по углам. Хивря была ни жива, ни мертва. — Эх вы, бабы! бабы! — произнесла она громко, — вам ли козаковать, и быть мужьями! Вам бы веретено в руки, да посадить за гребень! Один кто-нибудь, может, прости Господи… Под кем-нибудь скамейка заскрыпела, а все и метнулись, как полуумные! — Это привело в стыд наших храбрецов и заставило их ободриться; кум хлебнул из кружки и начал рассказывать далее: «Жид обмер; однако ж свиньи, на ногах, длинных, как ходули, повлезали в окна и мигом оживили его плетеными тройчатками, заставя плясать его повыше вот этого сволока. Жид в ноги, признался во всем… Только свитки нельзя уже было воротить скоро. Пана обокрал на дороге какой-то цыган и продал свитку перекупке; та привезла ее снова на Сорочинскую ярмарку, но с тех пор уже никто ничего не стал покупать у ней. Перекупка дивилась, дивилась и наконец смекнула: верно, виною всему красная свитка. Недаром, надевая ее, чувствовала, что ее все давит что-то. Не думая, не гадая долго, бросила в огонь — не горит бесовская одежда! Э, да это чертов подарок! Перекупка умудрилась и подсунула в воз одному мужику, вывезшему продавать масло. Дурень и обрадовался; только масла никто и спрашивать не хочет. Эх, недобрые руки подкинули свитку! Схватил секиру и изрубил ее в куски; глядь — и лезет один кусок к другому, и снова целая свитка. Перекрестившись, хватил секирою в другой раз, куски разбросал по всему месту и уехал. Только с тех пор каждый год, и как раз во время ярмарки, черт с свиною личиною ходит по всей площади, хрюкает и подбирает куски своей свитки. Теперь, говорят, одного только левого рукава недостает ему. Люди с тех пор открещиваются от того места, и вот уже будет лет с десяток, как не было на нем ярмарки. Да нелегкая дернула теперь заседателя о…». Другая половина слова замерла на устах рассказчика:

Окно брякнуло с шумом; стекла, звеня, вылетели вон, и страшная свиная рожа выставилась, поводя очами, как будто спрашивая: а что вы тут делаете, добрые люди?"
Дядя Витя # 27 мая 2018 в 11:16 0
Первое, что приходит на ум: "Умников много,
а Гоголь -- один!"