1 апреля 1809 года родился Николай Васильевич Гоголь

1 апреля 2018 - Администратор
article103177.jpg

 Жизненный и творческий путь Гоголя и его трагическая судьба до сих пор представляют собой загадку, которую разгадывает не одно поколение исследователей.

Николай Васильевич Гоголь родился (20 марта) 1 апреля 1809 года в местечке Великие Сорочинцы Миргородского уезда Полтавской губернии, в семье помещика. У Гоголей было семеро детей, свыше 1000 десятин земли и около 400 душ крепостных. В 1821 году Николай поступил в гимназию в Нежине. Здесь он не только учится – он занимается живописью, участвует в спектаклях, пробует себя и в различных литературных жанрах. Окончив гимназию в 1828 году, Гоголь едет в Петербург. Здесь впервые ждало его жестокое разочарование: скромные средства оказались в большом городе совсем незначительными, а блестящие надежды не осуществлялись так скоро, как он ожидал.

В 1829 году он издал под псевдонимом В.Алова романтическую идиллию «Ганц Кюхельгартен», герою которой приданы те идеальные мечты и стремления, какими он был исполнен в последние годы нежинской жизни. Книга вызывает насмешливые отзывы. Он сжигает нераспроданные экземпляры и уезжает до конца лета в Германию. В конце 1829 года ему удается определиться на службу в Министерство внутренних дел. Пребывание в канцеляриях вызвало у Гоголя глубокое разочарование в «службе государственной», но зато снабдило богатым материалом для будущих произведений, запечатлевших чиновничий быт и функционирование государственной машины.

К этому времени Гоголь печатает ряд художественных произведений и статей. Знакомится с Жуковским, Плетнёвым, Пушкиным, часто бывает в Царском Селе. Выполняет поручения по изданию пушкинских «Повестей Белкина». Дает частные уроки, преподает в Патриотическом институте. В этот период выходят в свет «Вечера на хуторе близ Диканьки» (1831-1832). Они вызвали почти всеобщее восхищение. В июне 1832 года Гоголь приезжает в Москву знаменитым писателем. 1833 год для Гоголя оказался сложным и напряженным. Одновременно с педагогической работой и трудами по истории он пишет повести, составившие сборники «Миргород» и «Арабески». Осенью 1835 года он принимается за написание «Ревизора», позже – «Мертвых душ». Сюжет обоих произведений был подсказан Гоголю Пушкиным.

В июне 1836 года Гоголь уезжает в Германию, а конец лета и осень проводит в Швейцарии. Известие о гибели Пушкина застает его в Париже. Гоголь ошеломлен и ощущает работу над «Мертвыми душами» как «священное завещание» поэта. Вскоре «Похождения Чичикова, или Мертвые души» (1842) вышли в свет. В 1842-1845 – период напряженной и трудной работы над 2-м томом «Мертвых душ». Написание идет чрезвычайно трудно, с большими остановками, преодолением душевной усталости и творческих сомнений. В 1845 году в состоянии душевного кризиса и резкого обострения болезни Гоголь сжигает рукопись 2-го тома и начинает работу заново. В начале 1852 года Гоголь сообщает друзьям, что 2-й том «совершенно окончен». Но в последних числах января явственно обнаружились признаки нового кризиса. Его терзает предчувствие близкой смерти. (7) 19 февраля Гоголь исповедуется и причащается, а в ночь на (12) 24 февраля сжигает беловую рукопись 2-го тома. (21 февраля) 4 марта 1852 утром Гоголь умер в доме на Никитском бульваре в Москве. Погребение состоялось на кладбище Свято-Данилова монастыря в Москве, а в 1931-м прах писателя был перенесён на Новодевичье кладбище. 

© Calend.ru

Поделиться с друзьями:

Администратор # 1 апреля 2018 в 00:41 +1
Прекрасный писатель, любимый давно и навсегда. Его проза временами вырастает до истиной поэзии. Хотя бы это - из школьного курса:
"... Эх, тройка! птица тройка, кто тебя выдумал? знать, у бойкого народа ты могла только родиться, в той земле, что не любит шутить, а ровнем-гладнем разметнулась на полсвета, да и ступай считать версты, пока не зарябит тебе в очи. И не хитрый, кажись, дорожный снаряд, не железным схвачен винтом, а наскоро живьем с одним топором да долотом снарядил и собрал тебя ярославский расторопный мужик. Не в немецких ботфортах ямщик: борода да рукавицы, и сидит черт знает на чем; а привстал, да замахнулся, да затянул песню – кони вихрем, спицы в колесах смешались в один гладкий круг, только дрогнула дорога, да вскрикнул в испуге остановившийся пешеход – и вон она понеслась, понеслась, понеслась!.. И вон уже видно вдали, как что-то пылит и сверлит воздух.

Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка несешься? Дымом дымится под тобою дорога, гремят мосты, все отстает и остается позади. Остановился пораженный божьим чудом созерцатель: не молния ли это, сброшенная с неба? что значит это наводящее ужас движение? и что за неведомая сила заключена в сих неведомых светом конях? Эх, кони, кони, что за кони! Вихри ли сидят в ваших гривах? Чуткое ли ухо горит во всякой вашей жилке? Заслышали с вышины знакомую песню, дружно и разом напрягли медные груди и, почти не тронув копытами земли, превратились в одни вытянутые линии, летящие по воздуху, и мчится вся вдохновенная Богом!.. Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земли, и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства...".
скорпион # 2 апреля 2018 в 15:17 +2
«Самая родная, нам близкая, очаровывающая душу и все же далекая, все еще не ясная для нас песня - песня Гоголя.
И самый страшный, за сердце хватающий смех, звучащий, будто смех с погоста, и все же тревожащий нас, будто и мы мертвецы, - смех мертвеца, смех Гоголя!»

Андрей Белый «Луг зелёный».
Вера # 3 апреля 2018 в 12:04 +2
Набоков о Гоголе

Разницу между человеческим зрением и тем, что видит фасеточный глаз насекомого, можно сравнить с разницей между полутоновым клише, сделанным на тончайшем растре, и тем же изображением, выполненным на самой грубой сетке, которой пользуются для газетных репродукций. Так же относится зрение Гоголя к зрению средних читателей и средних писателей. До появления его и Пушкина русская литература была подслеповатой. Формы, которые она замечала, были лишь очертаниями, подсказанными рассудком; цвета как такового она не видела и лишь пользовалась истертыми комбинациями слепцов-существительных и по-собачьи преданных им эпитетов, которые Европа унаследовала от древних. Небо было голубым, заря алой, листва зеленой, глаза красавиц черными, тучи серыми и т. д. Только Гоголь (а за ним Лермонтов и Толстой) увидел желтый и лиловый цвета. То, что небо на восходе солнца может быть бледно-зеленым, снег в безоблачный день густо-синим, прозвучало бы бессмысленной ересью в ушах у так называемого писателя-"классика", привыкшего к неизменной, общепринятой цветовой гамме французской литературы XVIII в. Показателем того, как развивалось на протяжении веков искусство описания, могут послужить перемены, которые претерпело художественное зрение; фасеточный глаз становится единым, необычайно сложным органом, а мертвые, тусклые "принятые краски" (как бы "врожденные идеи") постепенно выделяют тонкие оттенки и создают новые чудеса изображения. Сомневаюсь, чтобы какой-нибудь писатель, тем более в России, раньше замечал такое удивительное явление, как дрожащий узор света и тени на земле под деревьями или цветовые шалости солнца на листве. Описание сада Плюшкина поразило русских читателей почти так же, как Мане — усатых мещан своей эпохи.
"Старый, обширный, тянувшийся позади дома сад, выходивший за село и потом пропадавший в поле, заросший и заглохлый, казалось, один освежал эту обширную деревню и один был вполне живописен в своем картинном опустении. Зелеными облаками и неправильными трепетолистными куполами лежали на небесном горизонте соединенные вершины разросшихся на свободе дерев. Белый колоссальный ствол березы, лишенный верхушки, отломленной бурею или грозою, подымался из этой зеленой гущи и круглился на воздухе, как правильная мраморная сверкающая колонна; косой остроконечный излом его, которым он оканчивался кверху вместо капители, темнел на снежной белизне его, как шапка или черная птица. Хмель, глушивший внизу кусты бузины, рябины и лесного орешника и пробежавший потом по верхушке всего частокола, взбегал наконец вверх и обвивал до половины сломленную березу. Достигнув середины ее, он оттуда свешивался вниз и начинал уже цеплять вершины других дерев или же висел на воздухе, завязавши кольцами свои тонкие цепкие крючья, легко колеблемые воздухом. Местами расходились зеленые чащи, озаренные солнцем, и показывали неосвещенное между них углубление, зиявшее, как темная пасть; оно было все окинуто тенью, и чуть-чуть мелькали в черной глубине его: бежавшая узкая дорожка, обрушенные перилы, пошатнувшаяся беседка, дуплистый дряхлый ствол ивы, седой чапыжник, густой щетиною вытыкавший из-за ивы иссохшие от страшной глушины, перепутавшиеся и скрестившиеся листья и сучья, и, наконец, молодая ветвь клена, протянувшая сбоку свои зеленые лапы-листы, под один из которых забравшись Бог весть каким образом, солнце превращало его вдруг в прозрачный и огненный, чудно сиявший в этой густой темноте. В стороне, у самого края сада, несколько высокорослых, не вровень другим, осин подымали огромные вороньи гнезда на трепетные свои вершины. У иных из них отдернутые и не вполне отделенные ветви висели вниз вместе с иссохшими листьями. Словом, все было хорошо, как не выдумать ни природе, ни искусству, но как бывает только тогда, когда они соединятся вместе, когда по нагроможденному, часто без толку, труду человека пройдет окончательным резцом своим природа, облегчит тяжелые массы, уничтожит грубоощутительную правильность и нищенские прорехи, сквозь которые проглядывает нескрытый, нагой план, и даст чудную теплоту всему, что создалось в хладе размеренной чистоты и опрятности". Изабель Гепгуд, которая по крайней мере попыталась перевести этот абзац полностью, лепит одну ошибку на другую, превращая русскую березу во всеобщий ‘beech’ (бук), осину — в ‘ashtree’ (ясень), бузину — в ‘lilac’ (сирень), черную птицу — в ‘blackbird’ (ворону), зияющую — в ‘shining’ (видимо, перепутав с "сияющей") и т. д., и т. д.

Одно из самых значительных моих впечатлений от " Мёртвых душ" Н. В. Гоголя - вот этот полудикий, таинственно живой, с заплатами "страшной глушины" " старый, обширный…  сад", который " казалось , один освежал эту обширную деревню и один был вполне живописен  в своём картинном запустении".
Летом - на велосипеде, зимой - на лыжах я объезжала запущенные сады наших окрестных умерших деревень, совершенно пустых , безлюдных или  с ещё покосившимися , черневшими кое - где остовами изб.
Действительно, среди этого запустения хороши были только сады, "как не выдумать ни природе, ни искусству, но как бывает только тогда, когда они соединяются вместе, когда по нагромождённому, часто без толку, труду человека пройдёт окончательным своим резцом природа…"
В них, в  этих заброшенных садах, обречённых на забытье и умирание, чувствовалась неистребимая жажда жизни, не ограниченная рукой человека, когда природа уже наудалую творила себя сама, создавая причудливые, иногда нелепые и даже устрашающие виды, или, наоборот, на удивление совершенные и живописные формы и картины.
Поразительно поэтичными были эти бывшие деревни с забытыми садами и погостами,  застывшими в каком-то почти человеческом одиночестве, казалось, отдавшиеся воспоминаниям о своём бывшем  или только пригрезившемся им прошлом. Они навевали мысли об аккуратной и размеренной жизни, которая когда-то шла здесь своим чередом, о людях, что жили и работали на этих клочках земли единым сообществом, а потом бесследно разбрелись кто куда по своим пределам, коротая на чужбине недолгие оставшиеся им годы.
И эта забытая родина с родительскими могилами, с неизбывно грустящей берёзой у обочины дороги, на краю погоста, с заросшими полевой травой и земляникой бугорками могил, уже чуть заметными, сглаженными временем и непогодой, как будто беззвучно  и безнадёжно ещё  взывали к кому-то в своём бесконечном терпении и смирении  этой остановившейся в недоумении жизни, потерявшей свои концы и начала. Жизни, которая застыла сейчас нелепым слепком никому не нужного былого, не зная, куда девать эти свои воспоминания и зовы, которые какими-то ветхими символами оживали в каждой куртинке ромашек на взгорке, в  непролазных зарослях колючего тёрна, перепутанного ржавыми колокольцами цепкого хмеля; в огромных, наполовину высохших яблонях с обломанными ветками, в вершинах которых заботливые грачи уже наладили свои гнёзда. Жизнь ещё теплилась, но это была жизнь, уже не связанная с человеком, а какое-то одинокое существование природы как  нелепого эксперимента, констатирующего, куда может забрести эта самая природа без направления и цели, как человек, потерявшийся сам в себе.
Давным - давно я выразила эти впечатления в своих ещё очень ранних стихах " Баллада о забытой деревне". Некоторые строки хочется вспомнить.

В глухой пустыне снежного тумана
без отголосков тонет всякий крик.
Сохатый прошагал через поляну
и вдоль села помчался напрямик.
Людей уж нет, но жизни бьёт основа-
растущей вишни заросли густы,
вверх по ветвям кудрявые оковы
приподнял хмель сквозь частые кусты.
У старых ив щитом торчат побеги.
Внизу - подрост, как в стайке малыши.
В преддверье марта трепетные ветви
беспечно дремлют в солнечной глуши.
В пустой усадьбе грушу лечит  дятел,
и, кроме птичьих, нет ничьих следов.
Грачи, совсем от самовластья спятив,
завили гнёзда в головах садов.
В древесных чащах - скрытое движенье:
природа в преизбытке красоты,
людское возместив исчезновенье,
открыла вечной мудрости черты.
papacha # 19 апреля 2018 в 06:03 +1
"В Диканьке никто не слышал, как чёрт украл месяц"...
"Наверху сделалось до того холодно, что чёрт был вынужден спуститься..."