Владимир Безладнов

Автор блога: Владимир Безладнов
ПРИЗЫВ
+11
ПРИЗЫВ
(глава из неизданной книги)

Глупый, ровный, словно проведённый по линейке, бесконечный серый горизонт, и над ним – низко-низко, ровным рядом – несколько маленьких облаков, отвратительно жалких в своей нелепой симметрии.
Это уже Север. Поезд идёт медленно, вот уже вторые сутки, с частыми, долгими остановками. В вагоне на шестьдесят человек нас девяносто, точнее – девяносто два, если считать двух сопровождающих, но они едут с комфортом в купе для проводников. Я лежу на третьей, багажной полке, тупо глядя в окно напротив, и совершенно не обращаю внимания на шумных парней, сующих в это окно деньги местным аборигенам с просьбой принести водки. И её, как это ни странно, приносят, и в вагоне дым коромыслом, хотя открывать окна, а, тем более, пить категорически запрещено. Но эти запреты, естественно, всем по барабану, а сопровождающие,– ну, попробуй, удержи девяносто человек, - причастившись понемногу в каждой лихо гудящей компании, давно лежат в отрубоне в своём купе. Меня зовут вниз - я не отвечаю. Пить не хочется. Я просто лежу и смотрю в окно. Я давно научился создавать вокруг себя «малый круг внимания», как назвал это состояние великий старик Станиславский. Я смотрю в окно, и, когда поезд движется, под мерный стук его колёс в голове сами собой возникают строчки. Я не записываю, я знаю, что и так запомню их на всю жизнь.

А небо низкое-низкое –
Бесконечной холодной сталью –
Над дорогою близко-близко,
Потянулся – и руки достали.

И по небу страшному-страшному,
И по небу мрачному-мрачному
Облака проплывают странные
И слезами холодными плачут.

И в отчаянье, крикнув: «Довольно!»,
Ты в себя убегаешь глазами,
И становится больно-больно,
И глаза закрываются сами.

Можно вынести боль обиды,
Злобу, подлость, плевок измены,
Но того, что в себе увидел,
Не исправишь и не изменишь.

* * *

Витька шёл, опустив голову в транзистор, и его нелепое бормотание переплеталось с голосом, шедшим откуда-то из подмышек. Юрик держал меня под руку, и мы лениво, еле передвигая ноги, шли за Витькой, чрезвычайно внимательно слушая этот нелепый дуэт. Тихая и безлюдная Ржевка так же лениво и бесцельно топала нам навстречу.
- Слушай, старик, - сказал Юрик, остановившись, - если уж нельзя заткнуть рот этому громкоговорителю, давай хотя бы Геликону запечатаем его сигаретой.
- «Памир» - не «Шипка», - булькнул Витька и повернулся. Три головы дружно склонились, и добрый старый «Нищий»* подарил нам по новой порции испорченного здоровья.

«Геликоном» Витьку когда-то первым назвал Юрик. И не только потому, что в безмятежные школьные годы тот ходил в Дом Пионеров и играл там в духовом оркестре. Витька и тогда играл на кларнете, а сейчас у него был сакс, и, когда появлялось настроение, он заглядывал на Суворовский проспект в платное музучилище джаза, где от случая к случаю безнадёжно «повышал» свою музыкальную квалификацию. Он даже иногда появлялся на занятиях по аранжировке в группе Марика Лившица – руководителя квартета Соловьёва-Седого.
Если кто не знает, что такое аранжировка, попробую объяснить на примере. Допустим, Соловьёв-Седой придумывает мелодию – ну, хотя бы, «Не слышны в саду даже шорохи» – играет ее на фоно одним пальцем, а всю остальную работу: гармонизацию мелодии, оркестровку, партитуру – делает Лифшиц, причём, когда произведение исполняется, говорят: музыка Соловьёва-Седого, а кто такой Лифшиц – не знает никто, разве что узкие специалисты.
Разумеется, за Витькино обучение платили предки, которые надеялись в будущем увидеть в нём второго Лундстрема, но Витька откровенно манкировал занятиями, предпочитая дудеть на своём саксе, как бог на душу положит, называя это «поиском новых форм». Зато у студенток юрфака, где он вместе с тамошними лабухами играл на танцевальных вечерах в маленьком студенческом кафе на втором этаже, он пользовался бешеной популярностью. Он выходил со своим саксом к сидящим за столиками и говорил в микрофон: «Если вы пришли слушать настоящий джаз – вы останетесь здесь, а если вы хотите слушать «А снег идёт» - пожалуйте наверх, к танцующим. Жлобствующих эстетов и эстетствующих жлобов также просим удалится!» - и зал взрывался аплодисментами.
Юрик же терпеть не мог духовые. Он признавал только гитары, знал наизусть все дошедшие до нас вещи «Beatles», особенно любил «I give your all mi love», и даже сам играл на басу в ансамбле Первого Медицинского с устрашающим названием «Метастазы», ведя упорную, но бесперспективную борьбу с ректоратом за право включения в репертуар произведений своих любимцев. Но, разумеется, Геликоном он назвал Витьку не поэтому. Просто Витька был здоровенным бугаиной с зычным голосом и железным здоровьем, хотя, в последнее время, усиленно напрягался в поисках у себя всевозможных болячек, способных освободить его от почетной обязанности служения в доблестных Вооружённых Силах.

- Ну, что? Может, в народ? – лениво предложил Витька.
- Да нет, настроение не то, - зевнул Юрик, - Не знаю, к чему бы это? Может, к дождю…
Я промолчал. На душе, в ожидании завтрашнего дня, было муторно.

Хождением в народ у нас называлось посещение маленькой пивнушки в самом конце Ржевки. В ней было довольно уютно, несмотря на полное отсутствие мебели. Здесь сидели на пустых бочках, ставили на них, подстелив газетку, кружки с пивом и бутерброды с селёдкой – единственные, имеющиеся в наличии, - на этих бочках можно было даже вздремнуть в уголке, – никто не выгонит, - и многие носители аббревиатур БОМЖ и БОЗ частенько пользовались этой возможностью. Круглая и лёгкая, как воздушный шарик, тётя Клава ловко управлялась за стойкой, наливая одну кружку за другой, а когда бочка заканчивалась, просила кого-нибудь из мужиков помочь ей открыть новую. У меня создалось впечатление, что она знает всех поимённо, и даже наши имена моментально запомнила, хотя мы и не были завсегдатаями этого заведения. Обычно мы приходили туда, когда у Юрика возникало желание пообщаться с кем-нибудь из другого социального слоя. Достаточно было, выбрав жертву, взять несколько кружек пива, поставить их на бочку, отпить немножко, достать из кармана маленькую и, сделав ерша себе, подлить немного водки в кружку стоящего рядом аборигена, - и собеседник на весь вечер был обеспечен.

Взвизгнула, нарушая монотонную вечернюю тишину, дверь и, ударив по спине скучающего Юрика, выбросила на улицу отчаянно шумного подвыпившего парня, сверкающего рыжей грудью под расстёгнутой белой рубашкой.
- Мужчина! – сосредоточенно и строго сказал Юра, - Мужчина, я вас ударю кулаком в лицо. Я вас больно ударю кулаком в лицо…
Запахло развлечением. Геликон даже поставил транзистор на асфальт, но парень, вдруг, улыбнулся, улыбнулся широко и виновато, и это было так неожиданно, что Юрик опустил сжавшиеся в кулаки руки.
- Ну, чего ты?.. Ну, чего ты, в натуре, ну?.. Ну, сын у меня… Сын! Родился, понимаешь?.. Ребята, давай ко мне, а?..

В комнате было дымно. Граммофонный шлягер топил в себе людей со стульями и без оных. Кто-то уже спал, положив голову в тарелку, кто-то еще пытался танцевать что-то похожее на твист.
- Зина! – перекрывая музыку, прогремел Рыжий, - Зина, давай еще пару пузырей! И закусь, закусь не забудь! – и, с грохотом, локтем сдвинул тарелки, освобождая край стола, - Располагайтесь, ребята!
- Да щас! – отозвалась крупная, слегка полноватая женщина лет тридцати, только что лихо отплясывавшая на пару с каким-то долговязым в клетчатой ковбойке, - Щас принесу! - И, стрельнув глазами в нашу сторону, вышла из комнаты.
- Жена, что ли? – поинтересовался Витька.
- Да какая жена? Жена в родилке. Соседка.
- Соседка?.. это хорошо, - улыбнулся Витька, плотоядно глядя на вернувшуюся в комнату пышногрудую Зинаиду, - соседке помогать надо. – И, ловко подхватив из её полных рук две бутылки «московской», поставил их на стол. – Зинаида, значит… а по отчеству?
- А нам оно без надобности. Зина – и все, – хохотнула женщина, выставляя стаканы и тарелку с крупно нарезанными помидорами. – Выпьете пока под помидорчики, а там я и горячее принесу.
- Так может, и вы с нами?.. За компанию? – Геликон, явно, завелся. – Меня, кстати, Виктором зовут.
- Витя, значит… Нельзя мне, Витечка.
- Почему? – не отрывая глаз от глубокого выреза её пестрого платья, искренне удивился Витька.
- Так ведь… выпью лишку – выступать начну, - перехватив его взгляд, снова засмеялась Зинаида, - а мне ещё за всей этой пьяной шелупенью убирать надо.
- Поможем.
- Да уж, как-нибудь, справимся. – Она нагнулась над столом, взяла несколько тарелок и, словно невзначай, коснувшись своей роскошной грудью Геликонова плеча, пошла к выходу, слегка покачивая на ходу тугими, крепкими бедрами.
- Хороша!.. – проводив её взглядом, констатировал Витька.
- Ты, брат, смотри, поосторожнее!.. – подмигнул Рыжий, разливая водку по стаканам. – Зинка, конечно, баба битая, но мужик у неё – ох, суровый!
- И кто же у нас муж? Этот, что ли? – кивнул Геликон на долговязого, продолжающего самозабвенно отплясывать соло.
- Да нет. Это шуряк мой. А тот - вон… лежит… вырубился, зараза. - Мы посмотрели в направлении его вытянутого указательного пальца. Муж Зинаиды действительно спал. Правда, он не лежал, а сидел за столом, бережно обнимая тарелку, в которой уютно устроилась его лысая голова.
- Значит, муж объелся груш. Ну-ну… - глубокомысленно изрек Витька и взял стакан. – Поехали, что ли!
- Ну, что, старик? За наследника! – поднял свой стакан Юрик и чокнулся с Рыжим. Водка обожгла горло, и приятное тепло потекло по телу. Я взял помидор, он был сочен, мясист и твёрд, как яблоко.
- Хорошие помидоры, - заметил я, - свои, что ли? А то я таких в магазине что-то не видал, да и на рынке тоже.
- Откуда свои? – Рыжий снова взял бутылку и налил всем ещё по полстакана. - Разве у нас такие вырастут! Шуряк и привёз. Из Самарканда. «Бычье сердце» называются. Ну, что? Теперь, значит, за знакомство? – он обращался, почему-то, исключительно к Юрику, - Лёхой меня зовут.
- Юрий, - представился тот, поднимая стакан. – Ну, этого хамерюка, - ткнул он стаканом в Витькину сторону, - ты уже знаешь, а этот любитель помидоров – Сергей, краса и гордость советской поэзии, между прочим; наш, так сказать, «Ржевский менестрель».
- Чего-чего? – не понял Лёха.
- Стихи, говорю, пишет.
- А-а!.. – уважительно протянул Рыжий и, пожимая своей широкой, покрытой редкими рыжими волосками лапищей мою руку, еще раз повторил, - Лёха.

Стихи я, действительно, пишу и, как мне кажется, неплохие, но я страшно не люблю, когда этот факт обсуждается с кем попало. Я не считаю, и никогда не считал себя поэтом. Поэзия – это профессия, причем, в наше время - далеко не самая чистая и честная. Как представлю, что мне пришлось бы всю жизнь выполнять оптимистический соцзаказ, – волосы дыбом становятся. Для меня стихи – просто одна из возможных форм самовыражения, и «настоящие» свои стихи я читаю только своим. Ну, а когда нам хочется устроить небольшой скандалешник, мы идем в «кафе поэтов» на Старом Невском, где каждый желающий может озвучить свои опусы, я вылезаю на эстраду и начинаю эпатировать публику, читая, с подвыванием, свою «жёлтую лирику», написанную специально для подобных случаев. Ну, что-нибудь вроде:
«…Ты меня не бойся, - Я тебя не трону,
Не порву чулки твои из тонкого капрону,
Не схвачу за груди, что белее хлопка,
А глядеть лишь буду и глазами хлопать…» -
и ребята получают колоссальное удовольствие, наблюдая за вполне предсказуемой реакцией слушателей. Чаще всего это кончается тем, что нас просто силой выводят оттуда дружинники, причём, Геликон, упираясь, яростно ревёт: «Кабаны!.. Да что вы понимаете в высоком искусстве, кабаны?!..». Кстати, «Кабан» – это ещё одно его прозвище.
Правда, две-три моих, далеко не лучших, вещицы напечатали в журнале «Нева», но зато все остальное категорически отвергалось за безыдейность, упадничество и прочие пороки, не свойственные поэзии соцреализма. А однажды Сергей Орлов, которого я глубоко уважаю, как человека, хотя и не люблю его стихов, выдал такой перл: «Вам, молодой человек, пока ещё, к сожалению, нечего сказать читателю». Ну, я, конечно, не остался в долгу, о чем сейчас очень жалею. Я ему ответил: «Ну, разумеется, нечего. Я же в танке не горел». Это было подло и несправедливо с моей стороны. Он ведь действительно горел в танке, своей огромной рыжей бородой скрывал следы ожогов на лице, и его стихи о войне – «настоящие» стихи, хотя, с моей точки зрения, недостаточно яркие по форме.
С тех пор я перестал ходить по редакциям. А когда впервые услышал Булата на его концерте в Пулковской обсерватории, я просто заболел его песнями и попробовал писать свои. Юрик показал мне несколько аккордов, я сломал пальцы, прежде чем их освоил, но теперь довольно сносно могу себе аккомпанировать. Именно за эти мои песни ехидный Юрик и прозвал меня «Ржевским менестрелем», хотя слушает их с интересом, а одну из них даже обработал, и теперь «Метастазы» поют её на своих концертах.

Так вот, я терпеть не мог, когда об этом говорят, кому ни попадя, поэтому облегченно вздохнул, когда рыжий Лёха, выказав мне приличествующее случаю уважение, снова переключился на Юрика, очевидно, безошибочно угадав в нем лидера.
- Понимаешь, я жуть как боялся, что она девку родит. У них ведь, в ихнем роду – сплошь одни девки, хоть бы один парень, так нет… А тут, вдруг, - сын… понимаешь? Ну, и… понеслось… Второй день гуляем…
Юрик слушал внимательно, задумчиво подперев подбородок рукой и, время от времени, кивая головой и поддакивая. Похоже, это приключение все же обернулось для него очередным «хождением в народ», и он нашел своего очередного собеседника.
Мне стало нестерпимо скучно, и, пропуская их беседу мимо ушей, я принялся рассматривать присутствующих.
Долговязый шурин хозяина, очевидно, уже устал. Сейчас он стоял с открытым ртом, прислонясь к стене, и медленно сползал по ней на пол, тупо глядя широко раскрытыми глазами на двух хохочущих бабенок, сидящих на потертом диване. Они что-то очень оживленно обсуждали, перебивая друг друга, и, буквально, покатывались со смеху, а из-за их спин выглядывали чьи-то босые ноги. Лица лежавшего не было видно, но, судя по богатырскому храпу и широким брюкам с манжетами, это был мужчина. Ещё двое курили около окна, старательно выпуская дым в закрытую форточку. Пергидрольная блондинка в узкой короткой юбке ползала около ревущего проигрывателя по полу, на котором были рассыпаны пластинки, в поисках нужной, а на другом конце стола, напротив спящего Зинаидиного мужа, ещё три женщины средних лет пронзительными голосами, нестройно выводили: «Ночью за окном метель, мете-ель.
Белый неспокойный сне-ег…»
- Ты всех милей и нежней, - громогласно объяснялся кому-то в любви проигрыватель голосом Айвазяна, - ты прекраснее все-е-ех…
- Ночью за окном звенит, поет ти-ши-на-а-а… - не отставали за столом.
- Ах-ха-ха-ха-ха!.. – заходились от хохота поддатенькие бабенки на диване.
- Хр-р-р!.. Хр-р-р… - со стоном и присвистом храпел мужик с голыми пятками.
И вся эта какофония звуков придавала окружающему меня паноптикуму какой-то нереальный, фантасмагорический характер.
- Ну, вот и горячее, - объявила Зинаида, внося в комнату большую миску с картошкой и сковороду, на которой шипела и булькала только что поджаренная яичница, - А чего это вы сидите и не пьете? – Она налила нам с Витькой, подумав, села и налила себе. - Придется и мне с вами за компанию, заместо хозяйки. Ну, что, ребята, - под горячее? А эти, - показала она на увлеченных разговором Рыжего с Юриком, - эти пусть болтают. Теперь это надолго. Лёху хлебом не корми, – дай языком почесать.
- Не боись, своего не упустим, - отозвался Лёха и подставил стаканы – свой и Юрика.
Мы выпили «под горячее». Потом – ещё. Зина сидела напротив Витьки, положив груди на сложенные на столе руки, и с умилением смотрела, как Геликон поглощает яичницу.
- Ты ешь, Витюша, ешь… Тебе много есть нужно. Картошечку, вон, бери…
- А что это у вас там висит? Никак, гитара? – неожиданно спросил Витька.
- Ну, да, а что?
- А почему никто не играет?
- Так у нас в квартире никто не может.
- Значит, так и висит, для красоты?
- Так и висит.
- Можно?..
- А ты что, умеешь?
- Я – нет, а вот Корнедык умеет.
- Кто?
- Ну, Серега то есть. Мы его между собой Корнедыком зовем. Ну, прозвище такое.

«Корнедык» – это тоже Юркино изобретение десятилетней давности. Во втором классе я зачитывался Жюлем Верном, а «Пятнадцатилетнего капитана» вообще дочитал до дыр. Юрик был всего на пару лет старше меня, но уже читал «серьезную» литературу и к моему увлечению относился снисходительно. Он, а с его легкой руки вся школа, стали называть меня «масса Дик», потом «масса Дик», постепенно эволюционируя, превратился в «Массадыка», и, наконец, стал «Корнедыком», включив в себя фрагмент моей фамилии: Корнеев.

- Ты, правда, умеешь? – спросила Зина.
- Умеет, умеет, - успокоил Витька и повернулся ко мне, - Споём, что ли?
- С какой стати?
- Тебе что, трудно? Доставь даме удовольствие!

Геликону нравились мои песни, а еще больше нравилось производить впечатление на баб за чужой счет. Он частенько использовал меня и гитару, как одно из средств для охмуряжа. Девицы, обычно, просто млели, когда он с удовольствием подпевал мне, демонстрируя свой, действительно красивый и сильный голос.

Зинаида встала, сняла со стены гитару, подала ее мне и, положив тяжелую, горячую руку на мое плечо громогласно объявила:
- А ну, тихо, бабы!.. Тихо!.. Человек петь будет.
На мгновение все стихло, и только Айвазян продолжал страдать от безнадёжной любви, правда, уже на другой мотив: «…Но ответа ждал я напрасно, был другой дорогим для-а тебя-а-а…»
- Ой, а кто это? – сидя на полу, удивилась пергидрольная и попыталась подняться, - Какие молоденькие!.. Какие хорошенькие!..
- Помолчи! – отрезала Зинаида и, выключив проигрыватель, села рядом с Витькой, - Сиди, молчи и слушай!
Остальные смотрели на нас с туповатым удивлением, очевидно, только сейчас заметив присутствие в комнате совершенно незнакомых людей.
Гитара была семиструнной, настроенной на «парикмахерский» лад, с грифом, перевязанным розовым капроновым бантом. Я ослабил седьмую струну, спустил её с порожка, вставил под гриф пару спичек, зацепил басок за них, снова подтянул его и, сделав, таким образом, из гитары шестиструнку, стал настраивать первую струну. Присутствующие с недоумением следили за моими манипуляциями.
- Еще четверть тона, - не прерывая беседы, подсказывал Юра, - еще чуть-чуть…стоп!.. так, хорошо.
Остальные струны я подстроил сам, взял пару аккордов и задумался.
- Ну, чего ты? – ткнул меня в бок Геликон.
- А что петь будем? – спросил я тихо. Мои песни, пожалуй, были слишком сложны для этой компании.
- Да какая разница? Что хочешь. Лишь бы не слишком заумно, - понял меня Витька.
- Давай – Окуджаву, - решил я. Мне всегда казалось, что песни Булата гениальны именно тем, что понятны всем, без исключения.
- «Всю ночь кричали петухи
И шеями мотали…», - начал я негромко.
- «Как будто новые стихи,
Закрыв глаза, читали…» – осторожно подхватил Витька, и, взглянув на него, я понял, что запел именно то, что сейчас нужно.
- «И было что-то в крике том
От едкой той кручины,
Когда, согнувшись, входят в дом,
Стыдясь себя, мужчины…»
Мы пели слаженно, на два голоса. У Геликона было потрясающее чувство партнёра, и, благодаря ему, мой слабенький, совершенно не певческий козлетон звучал вполне достойно. Женщины притихли. Мужики затушили папиросы. Зинаида вздохнула и придвинулась ещё ближе к Витьке.
- «И был тот крик далёк-далёк,
И падал так же мимо,
Как гладят, глядя в потолок,
Чужих и нелюбимых…»
Спящий на диване громко всхрапнул.
- Да тихо ты, зараза, не мешай! – шикнула одна из хохотушек, дав ему увесистого тумака, и пересела поближе к столу. Спящий повернулся на другой бок, и стало видно его лицо. Оно было молодое, покрытое мелкими оспинками и обрамленное совершенно белыми волосами с такими же белыми ресницами альбиноса.
- «Когда ласкать уже невмочь,
А отказаться трудно.
Вот почему всю ночь, всю ночь
Не наступало утро».
Песня кончилась, и в прокуренной комнате повисла тишина, такая же густая, как клубы папиросного дыма. В прежние времена в таких случаях говорили: «тихий ангел пролетел», сейчас говорят – «милиционер родился».
- Ещё!.. Пожалуйста, ещё!.. – услышал я чей-то мягкий, негромкий голос. Я оглянулся, и первое, что увидел, – были глаза. Удивительные глаза. Большие, тёмные, глядящие словно из самой глубины души, всепонимающие глаза. В дверном проеме, прислонившись плечом к косяку, стояла девушка. Она была настолько не похожа на окружившую меня подвыпившую компанию, что, казалось, вошла в эту квартиру из какого-то совершенно другого, незнакомого мира. Свет коридорной лампочки контражуром проступал сквозь её длинные, волнистые волосы, образуя вокруг головы, да и всей её хрупкой фигурки, одетой в скромное, похожее на школьное, платье, что-то вроде сияющего ореола. Во всяком случае, именно так мне тогда показалось.
- Лена, ты? – встрепенулся спящий и сел. Он смотрел на неё виновато, как-то по-собачьи, преданными красноватыми глазами. – А мы, вот…тут…
- Ничего, Андрюша, это ничего… - Она подошла к дивану, присела на краешек и погладила его по взлохмаченной белой голове. – Ты спи, Андрюша, спи!.. Здесь я. Здесь. Рядом посижу.
Он послушно лёг и, держа её руку в своей, снова закрыл глаза.
- Спойте ещё, пожалуйста, - повторила она, поднимая на меня свои огромные глаза, и я понял, что если и буду петь дальше, то только для неё, для этой удивительной девушки, так не похожей на окружающую ее действительность.
И я пел. Пел все подряд. Пел чужие песни и свои, простые и сложные для восприятия. А она смотрела на меня своими удивительными глазами, и я видел, я чувствовал - она понимает всё: и сумбурную абстрактность моих песен, и боль, и страх, и жуткое желание выплеснуться. И Геликон подпевал мне. И его могучая рука уже лежала на могучем плече Зинаиды…

Потом мы пили ещё. Пили долго и много. И тесное пространство комнаты, вдруг, расширилось до бесконечности, потеряв свои очертания, и люди, окружавшие меня, выплывали из её глубины и снова исчезали в ней, понятные и симпатичные. И я любил их всех: и пергидрольную девицу, и Зинаидиного мужа, которого вынули из-за стола и, утерев ему полотенцем лицо, положили на диван, рядом со спящим Андрюшей, и хозяйского шурина, неожиданно очухавшегося и рассказывавшего азиатские анекдоты, над которыми я смеялся громче всех. Люди приходили и уходили. И кто-то, очевидно, сбегав в магазин, выставил на стол целую батарею 33-го портвейна. И Геликон с Зинаидой куда-то исчезли, возможно, просто растворившись в пространстве. И на душе было легко и весело.

А потом я плутал по тёмному коридору, по длинному, извилистому, захламлённому коридору, постоянно натыкаясь, то на велосипедные рога, то на какие-то коробки, с грохотом уронил таз, висевший на стене, и никак не мог найти нужную дверь, в ужасе, как слепой кутенок, тычась во все подряд.
Тихо скрипнула дверь в глубине коридора, и узкая полоска света упала на противоположную стену, осветив ржавое ведро и неизвестно зачем торчащие из него лыжи. Она становилась всё шире и шире, и я шагнул к этому свету, и вновь увидел её глаза. Они смотрели на меня из дверного проёма странным, немигающим, словно гипнотизируюшим взглядом.
- «Лена?» - неуверенно пробормотал я. Она молча протянула мне руку, я сделал ещё несколько шагов и взял её. Рука была сухой и горячей. «Вы в глаза её взгляните, как в спасение своё, - промелькнули в голове строчки из Окуджавы, - Вы сравните, вы сравните с близким берегом её…» - и я взглянул в них, как в своё спасение, - спасение от неуверенности, от страха завтрашнего дня, от неизвестности, ожидающей меня в ближайшие четыре года, - взглянул и захлебнулся, и утонул в их бесконечной глубине.
Не знаю, сколько времени мы стояли, взявшись за руки и глядя друг другу в глаза, может быть, всего лишь мгновение, а может, и целую вечность. Потом, всё так же молча, не отпуская моей руки, она отступила назад, вглубь комнаты, и я послушно двинулся за ней. Щёлкнул замок захлопнувшейся двери, погас свет, тонкие, почти невесомые руки сомкнулись за моими плечами, и я, крепко прижав к себе жаркое, упругое, напрягшееся под лёгким шёлком ночной сорочки, тело, медленно опустился на колени, исступлённо, как сумасшедший, целуя её глаза, губы, шею, плечи, грудь…
А потом моя голова лежала на её плече, и я ощущал своим правым ухом остренькую ключицу, и всё пытался что-то сказать, а она молча накрывала мои губы своими тонкими пальцами.

* * *

Откуда будет отправлен эшелон, и в котором часу, не знал никто, а если кто и знал – напускал на себя до невозможности значительный вид: мол, неужели сами не понимаете, что это военная тайна. Не знаю, зачем и кому нужны были все эти «Тайны Мадридского двора», возможно, для создания атмосферы особой секретности, но очень скоро вся эта дурацкая конспирация лопнула, как мыльный пузырь. Как только всю нашу разношёрстую команду загнали, как стадо, пересчитав по головам, в автобусы, провожающие, имевшие машины, бросились к ним, а те, у кого, машин не было, рванули в противоположную сторону, очевидно, в поисках такси.
- «Мы длинной вереницей ползём за Синей птицей» - пропел мой сосед, указывая на колонну медленно ползущих за нами автомобилей.
- Ага. Почётный эскорт, - пробурчал я, искоса, с любопытством взглянув на него. Всё же, не каждый день встречаешь человека, цитирующего Метерлинка, к тому же, сознательно коверкающего его текст.
Парень засмеялся и протянул мне руку: «Анатолий».
- Сергей, - представился я в свою очередь. Рука у Анатолия была мягкой, явно не рабочей, но рукопожатие – неожиданно крепким.
- Твои там, с ними?
- Нет.
- Моих тоже нет. Терпеть не могу прощальные объятья, напутствия, слёзы, поцелуи…
- Я тоже.

В нашей компании провожать друг друга было не принято, а своей многочисленной родне я категорически запретил устраивать из сегодняшнего досадного мероприятия событие мирового значения. И всё же, мне было немного обидно. Уж Юрка-то с Геликоном могли хотя бы забежать ко мне домой, тем более что накануне мы так и не попрощались. Юрик был занят беседой, Витька – Зинаидой, а я… Я проснулся в половине шестого, с трудом подняв с подушки тяжёлую голову. Лены рядом не было. На столе лежала записка: «Ты, главное, ничего не бойся. Всё у тебя будет хорошо». С трудом восстанавливая в памяти события вчерашнего дня, я прошёл по коридору, легко нашёл дверь в комнату, где проходило вчерашнее застолье, и заглянул в неё. Она была пуста, только на диване мирно посапывал Зинаидин муж. Обнаружив на заставленном грязной посудой столе початую, но ещё не приконченную бутылку портвейна, я приложился к ней и, выпив, не отрываясь, всю без остатка, почувствовал себя немного легче. Взглянув ещё раз на часы, и увидев, что в моём распоряжении остаётся всего два часа на то, чтобы, забежав домой, наскоро перекусить, забрать заранее собранный рюкзак и к восьми явиться на сборный пункт, я, не дожидаясь и не ища хозяев, выскочил из комнаты и, обнаружив входную дверь, которая почему-то была не заперта, вышел на Ржевку.

Мы ехали медленно. Эшелон стоял, оказывается, на запасном пути где-то около Мги: то ли в Сологубовке, то ли на 47 километре, и, когда мы, наконец, добрались туда, было уже около одиннадцати. Я насчитал четырнадцать вагонов. Вокруг них творилось что-то невообразимое: отъезжающие смешались с провожающими, которых было раза в три больше, образовав единую шумящую, говорящую, орущую, поющую, пьющую толпу. Напрасно взмыленные сопровождающие выкрикивали в мегафоны какие-то команды – их, попросту, никто не слушал. Наши пастухи тоже попытались организовать нас хоть в какое-то подобие строя, но тут налетели родственники и, отбив своих драгоценных чад, слились с общей толпой, бурлящей в хаотичном броуновском движении, как жидкая каша-размазня, кипящая на раскалённой плите.
- Володька! – неожиданно дурным голосом заорал Анатолий и, хлопнув меня по плечу, - мол, увидимся ещё, - нырнул в эту кашу и, расталкивая локтями окружающих, растворился в ней, для меня, возможно, навсегда.
И, вдруг, я увидел её… Я увидел, как она медленно, слегка прихрамывая, идёт вдоль состава, внимательно вглядываясь в толпу своими огромными глазами, и… неожиданно для самого себя, подчиняясь какому-то неосознанному порыву, протиснулся, прячась за чьими-то спинами, к ближайшему вагону, поднялся в тамбур и, закрыв за собой дверь, прижался лбом к пыльному стеклу.
Это было уму непостижимо. Как? Каким образом она узнала? Как нашла нас? Как добралась сюда? С высоты вагонной площадки мне было видно, как она подошла к одному из автобусов и о чём-то спросила шофёра. Тот развёл руками, пожав плечами, указал на толпу, и она побрела обратно, всё так же напряжённо глядя по сторонам, и только хромота её стала более заметной.
Я не вышел ей навстречу. Я, буквально, шарахнулся вглубь тамбура, когда она, проходя мимо, взглянула в мою сторону. Нет, не потому, что шагах в двадцати за её спиной мелькала белая голова альбиноса Андрюши, который осторожно, стараясь, очевидно, не привлекать к себе её внимания, шёл следом, и в его напряжённом теле отчётливо ощущалась способность в любой момент броситься на помощь. И уж, конечно, не потому, что я увидел на её ногах чёрные ортопедические ботинки с высокой шнуровкой, разумеется, нет! Это бы меня не остановило. Я бы вышел. Я бы выскочил ей навстречу! Я бы обнял её, я бы крепко прижал её к себе, я бы ещё раз взглянул в её удивительные глаза… назло всем: назло любопытным, которые пялились бы на наши ноги, назло Андрюше с его по-собачьи преданными глазами, назло друзьям и знакомым, оставившим меня в этот предельно неприятный момент, назло стерве Валентине, уехавшей позавчера, даже не предупредив меня, в Юрмалу с козлом Петуховым – задрипанным питерским телевизионщиком, назло самому себе, наконец!.. Но… я так и не вышел. И когда уже была дана команда «по вагонам», и когда состав, медленно набирая ход, двинулся вдоль машущей руками и что-то кричащей толпы, я увидел, как она плачет, уткнувшись в грудь белоголового Андрюши. Неловко приобняв её за плечи своими огромными руками, тот что-то шепчет ей, успокаивая, а его красноватые глаза неподвижно глядят поверх её головы куда-то в пространство.

* * *

Горизонт за окном сквозь сито тумана просеян.
Ночь. Попутчики спят. Я не сплю. Я стою у окна.
Поезд тихо ползёт всё дальше и дальше на Север.
Стук колёс. А вокруг – неизвестность и тишина.

В полутёмном вагоне жарко и душно, как в бане.
Отовсюду – сопенье и здоровый мальчишеский храп.
Недопитая водка трясётся в гранёном стакане
И, наверное, будет всё так же трястись до утра.

Светит тусклая лампочка возле двери туалета.
Пахнет пивом и потом, носками, капустой, говном…
И бегу я, шатаясь, поближе к «источнику света»,
Как в холодный предбанник из душной горячей парной.

В «предбаннике» светло. Стекло – зеркалом. Гляжу внутрь вагона сквозь своё лицо. На уровне носа – чьи-то «лысые» жёлтые пятки… Господи! До чего же хочется заорать во всё горло: «Не ходите по моему лицу!»
________________________________________________________________________________
* «Нищий в горах» - жаргонное название сигарет «Памир».

© Владимир Безладнов. 2002 г.Саров.
ПРЕДИСЛОВИЕ К НЕИЗДАННОЙ КНИГЕ, КОТОРОГО МОГЛО БЫ И НЕ БЫТЬ
+11
ПРЕДИСЛОВИЕ К НЕИЗДАННОЙ КНИГЕ, КОТОРОГО МОГЛО БЫ И НЕ БЫТЬ
(глава из неизданной книги)

«Дом опустевший хлопает ставнями.
Скоро снесут его – слишком уж стар…
Все мы становимся сентиментальными –
Все, кто от жизни немного устал…», –
негромко, чтобы не разбудить родственников и соседей, пою я, аккомпанируя себе на старенькой гитаре, купленной сорок с лишним лет назад, клеенной-переклеенной не единожды, но, как это ни странно, вполне прилично звучащей до сих пор…

«…Я возвращаюсь мыслями в прошлое
Сквозь бесконечность прожитых дней,
И вспоминается только хорошее:
Лица друзей вспоминаются мне»…

…Я пою, и Геликон – огромный, толстый, лысый Геликон – подпевает мне. Слов он не знает, да и не может знать – песня написана совсем недавно, поэтому вторит мне каким-то невнятным утробным мычанием. Элегантный, как всегда, Юрик молча слушает, подперев обеими руками седую, как лунь, голову. Его безукоризненно отутюженный смокинг висит в прихожей на складной вешалке, которую Юрик принес с собой – он ввалился ко мне прямо с официального приема в Таврическом по случаю первого в истории приезда в наш город легендарной канадской рок-группы с парадоксальным названием «Silent old guards» («Молчаливая старая гвардия», если правильно перевести на русский), в которой он, вот уже, без малого, четверть века бессменно играет на басу – и его белоснежная сорочка с галстуком-бабочкой резко контрастирует с бесформенным вытянутым свитером и потрепанными джинсами Геликона, появившегося следом за ним, ровно через пять минут, точно гоголевский черт, невесть откуда.
С диким воплем, он обхватил меня, прямо в дверях, своими огромными лапищами, пронес по узкому и длинному, как кишка, коридору на кухню, осторожно поставил на пол и, оттянув за уши голову, долго вглядывался в мое ошарашенное лицо.
– Господи-и!.. До чего же страшо-он!.. хрен бородатый!..
– Витька!.. – я смотрел в его счастливые, увлажнившиеся глаза и никак не мог поверить, что это он, – Витька!.. ты-то откуда взялся?..
– Сюрприз! Ты, вон – этому пентюху канадскому спасибо скажи. Намылил мне на днях, что в Питер с концертом едет. «Когда?» – спрашиваю, ну, и – ноги в руки, билет в зубы – и сюда. Ну, что? Почеломкаемся, что ли, пердун старый?
– На себя бы посмотрел… кабанище!.. Небось, в самолет два билета покупать пришлось? В одном-то кресле уже и не помещаешься, а?.. Вон, ряшищу какую отрастил, сюрпризер толстомордый!.. Из-за щек ушей не видно!.. – нежно отругивался я в промежутках между сочными – по-русски – Геликоновыми поцелуями.
– Сюрприз! – радостно бубнил Витька, – Сюрприз!.. А ты что думал? Что я тебя, как этот интеллигент вшивый, по телефону предупреждать буду? Шиш! Не дождешься!..

Ну, конечно же – сюрприз! Сюрприз – это так знакомо… Уж что-что, а сюрпризы Геликон обожал с самого раннего детства, причем, далеко не всегда такие безобидно-радостные. Впрочем, тогда он еще не был Геликоном, а был просто Витькой – крепким, упитанным, стриженным налысо хулиганистым мальчишкой со смешной и звонкой фамилией Чивч.
Как-то раз, когда мы с ним учились то ли в первом, то ли во втором классе, он подбил меня, Фимку Майзеля и еще парочку одноклассников на коллективный побег из дому. Я уж и не вспомню сейчас, в какую полярную экспедицию мы собирались тогда, но готовился я к ней очень тщательно: тайно собирал теплые вещи в огромный, по моим тогдашним габаритам, рюкзак (дело было, помнится, в мае), запасал сухари, все свои копилочные деньги потратил на покупку консервов – а в результате… оказалось, что вся эта грандиозная затея – «пшик». Сначала на тайное место встречи, а именно – на чердак нашего семиэтажного дома, не явились завербованные Витькой волонтеры (скорее всего, подумал я тогда, струсили в последний момент), потом, после нескольких часов ожидания неизвестно чего и поедания продовольственных запасов, поднялся Майзель и, сказав: «Да ну вас на фиг, дураки, я домой пойду», – ушел, несмотря на все Витькины уговоры, угрозы, а также – другие (невербальные) убеждающие доводы. «Ладно, не бздите! Не заложу», – сказал он на прощание и ушел, а мы с Витькой до позднего вечера наблюдали сверху за суматохой, поднявшейся, через какое-то время во дворе, и он заговорщическим шепотом вешал мне на уши какую-то лапшу. Потом мы уснули, прижавшись друг к другу, чтобы не замерзнуть, и, наконец, наступило утро следующего дня. Растолкал меня Витька.
– Ну, все, пора, – сказал он, надевая свой рюкзак, который, кстати, был раза в три меньше моего, – теперь уже можно. Пошли.
Я выглянул в окно. Двор, как и вечером, был полон народу.
– Ты что, чокнулся? Как же мы пройдем?
– А мы и не будем никуда проходить.
– То есть, как?
– А так! Ключ от квартиры есть?
– От какой квартиры?
– От какой, от какой?.. от твоей!
– Ну, есть.
– Ну, вот!.. Ты спустишься по своей лестнице, я – по своей. И – по домам. Родители с работы вернутся, а мы дома! Представляешь, какая радость для них будет? Нас везде ищут, переживают, а мы – вот они. Сами нашлись! Теперь-то отец мне точно велосипед «Орленок» купит…
– Так ты все это… ради велосипеда?!.. Ну, ты и га-ад!..
В то утро мы подрались… в первый и единственный раз в жизни подрались, после чего очень долго (целых три дня) не разговаривали друг с другом и, встречаясь во дворе, демонстративно отворачивались и проходили мимо. Разумеется, никакого велосипеда Витька не получил, а если бы даже и получил, то все равно вряд ли смог бы на него сесть: рука у его отца – стоматолога-хирурга Андрея Викторовича Чивча была тяжелой, и брюки он носил не на подтяжках, как мой отец, а на широком ремне с весьма увесистой пряжкой…
Господи!.. Какие же далекие, давным-давно забытые детские глупости всплывают в памяти, иной раз, в самый неожиданный момент!..

«…Милые, добрые детские шалости,
Общая юность – твоя и моя…
Не пропадайте больше, пожалуйста!
Не пропадайте больше, друзья!»…

…В тот день, когда они – вместе, одним самолетом – улетали из Пулково, я был уверен, что теряю их навсегда. Но ведь, вот – сидим же мы, как сидели когда-то, много лет назад, в маленькой, тесной кухоньке моей, все еще коммунальной, питерской квартиры и пьем, не спеша, нашу родную отечественную «табуретовку» питерского разлива. Боже мой!.. сколько же лет мы не виделись друг с другом?.. Да, пожалуй, уже больше тридцати.

«Табуретовку» принес Геликон, гордо выставил ее на стол и толстым пальцем презрительно ткнул в пижонский коньяк, принесенный Юриком, и еще что-то в красивой импортной бутылке, купленное мною после Юркиного звонка, по случаю предстоящей встречи.
– Значит так: все это фуфло – в холодильник! Мне оно – в этой сраной Голландии – знаешь… во где уже стоит! – провел он ребром ладони по тому месту, которое у нормальных людей называется шеей, – Раз уж мы в России, то и продукт российский потреблять будем. А все эти хренди-бренди… пусть эти гребаные голландцы пьют… ну, и твои канадцы тоже, – повернулся он к Юрику, – хотя, нет… у вас же там, сплошь, хохлы да французы… им, блин, бургундское подавай, да горилку с салом…
– В Голландии?
– Ну, да. А чего ты так удивился? Как-никак, женат-то я на голландке. Забыл?
– Ну, почему – забыл? Просто ты собирался…
– Да мало ли, что собирался!.. В жизни мы много чего собираемся… – чувствовалось, что разговор на эту тему ему неприятен, – Ладно!.. об этом как-нибудь потом. Давайте-ка выпьем, братцы-кролики!.. выпьем за нас… за встречу… за то, что мы все еще есть!..

«…Жизнь разбросала нас в разные стороны,
Многие, знаю, в Вечность ушли…
Но мы общаемся – как это здорово! –
В общем пространстве общей Земли.

Может, вы в жизни что-то исправили?..
Может, слегка не поладили с ней?.. –
Кто-то – в Америке, кто-то – в Израиле,
Кто-то – в измученной нашей стране»…

…Витька с Юриком были первыми. Пионерами, если можно так выразиться. Это уже позднее, когда проблема выезда из страны стала решаться значительно проще, следом за ними, в дальние края потянулись и другие: Майзель с Припштейном, вместе со своей многочисленной родней, – на историческую родину, Валентина, побыв непродолжительное время моей женой, после двух последующих замужеств, ринулась в новое, на сей раз, за одного из шведских родственников Левы Сундстрема, Пивоваров уехал на стажировку в Ла Скала, и до сих пор поет то в Европе, то в Америке, раз в несколько лет приезжая домой, чтобы дать благотворительный концерт. Остальные, в поисках лучшей жизни, тоже расползлись, как тараканы, в разные стороны. Но эти-то, хоть, время от времени, приползают обратно, чтобы повидаться с родными и близкими, да и, уезжая, знали, что в любой момент смогут вернуться. И пообщаться теперь почти с каждым из них можно, благодаря Интернету. А вот Геликон с Тетелем (Юркина фамилия – Тетелев) улетали в неизвестность, отчетливо понимая, что пути назад у них уже не будет, что выбор сделан, и выбор этот – окончательный…

Именно тогда Витька и преподнес мне свой последний сюрприз: он умудрился появиться у меня на спектакле, причем – не где-нибудь, а в режимном Севастополе, где в это время проходили гастроли моего задрипанного периферийного театра. С огромным букетом цветов, он продефилировал, во время поклона, мимо меня, застывшего с выпученными от удивления глазами, мимо нашей примадонны, уже, было, протянувшей к букету руку, подошел к молоденькой невзрачной актрисульке из вспомсостава, выходившей в спектакле в массовке, вручил ей букет, галантно поцеловал руку и, под аплодисменты зрителей, вернулся на свое место в зале.
– Ну, и какого, спрашивается, лешего ты здесь делаешь? – спросил я, выйдя на сцену после того, как немногочисленные зрители покинули зал.
– Так за тобой приехал, – Геликон, в гордом одиночестве, сидел посреди пустого зала, вальяжно развалившись в кресле и вытянув в проход свои длинные ноги. Этот свинтус даже не удосужился подняться, не то, что пойти мне навстречу.
– Что значит – за мной?
– Ты бы, старик, присел, на всякий случай. А то еще, вдруг, да упадешь, услышамши…
– Да ладно, не тяни! Говори толком, что случилось?
– Да ничего особенного. Просто мы с Тетелем улетаем через три дня. Послезавтра отвальная.
– Куда улетаете?
– Куда-куда! Сначала в Амстердам, а потом…
И вот тут я, действительно сел. Нет, не потому, что сама идея их выезда на Запад была для меня неожиданной – теоретические рассуждения о возможности эмиграции и способах достижения этой цели шли в нашей компании уже давно, но я всегда считал эту многолетнюю диссидентскую болтовню просто разговорами, и ничем больше, и в то, что она может превратиться в реальность, никогда не верил. И, вдруг – на тебе!.. Это выходит, за время моего отсутствия – меньше, чем за год – в Питере произошли какие-то совершенно невероятные события, о которых я, вылезая, чуть ли не каждый день, на сцену свого Кислодрюпинского театра, не имел ни малейшего представления.
– Каким образом?.. – только и смог я выдавить из себя.
– Да подженились оба. Фиктивно. Юрка на канадке, я – на голландке. Припштейн все устроил. Ему, с его связями да знакомствами, это, сам понимаешь, как два пальца… Ну, у Тетеля – там, естественно, сугубо деловые отношения, а вот моя, похоже, на меня всерьез запала, – Геликон как-то очень плотоядно хихикнул, но тут же скорчил иезуитски скорбную физиономию, – жалко, конечно, будет девочку в Амстердаме оставлять, ну, да ничего не поделаешь: знала, на что шла.
– В Амстердам, а дальше куда?
– В Штаты, старичок, в Штаты. Сначала – к Юрке в Торонто (у него, кстати, и с работой вопрос уже оговорен), а потом – в Штаты. Ну, не зря же я все эти годы английский долбил.
– Да кому ты там, в Штатах нужен? Хрен совковый! Кто тебя там ждет – в этих Штатах?!
– Ни фига! Прорвемся! Хорошие музыканты везде нужны. Короче, дуй к своему главному и отпрашивайся на три дня. И не вздумай мне лапшу на уши вешать, Гамлет недоделанный, что, мол, дескать, ты занят, что без тебя здесь обойтись невозможно – я ведь, прежде чем билеты на самолет для тебя, охламона, брать, с вашим гастрольным репертуаром оч-чень внимательно ознакомился.
– Так ты что, уже и билеты…
– Ну, да, перед самым спектаклем, – похлопал Витька по заднему карману своих неизменных джинсов, – вылет завтра из Симферополя, а там – нас проводишь, и обратно.
– Нет, ты точно охренел! Да кто же меня отсюда без пропуска выпустит? У нас же коллективный…
– А как, думаешь, я сюда въехал? По пропуску? И где бы, интересно, я его взял? А? Так что, в Симферополь едем на утренней электричке. Вспомнишь заодно, как мы в детстве из Питера в Ивановскую без билетов ездили. А сколько раз ты, студентом, на перекладных из Москвы домой на выходные приезжал? Забыл? В конце концов, какая разница, от кого в электричке по вагонам бегать: от ревизоров или от патруля?..

А теперь попытайтесь себе представить, какое неимоверное количество адреналина было вброшено в мою кровь, когда мы поехали-таки на утренней электричке, когда, точь-в-точь как в детстве, стоя в тамбуре, внимательно наблюдали за своим и соседним вагонами, чтобы, не дай бог, не пропустить появление патруля, когда переходили из вагона в вагон, держа людей в погонах, проверяющих документы, на необходимой дистанции, когда, наконец, оказались в последнем вагоне, и уходить было уже некуда, а патруль медленно и неотвратимо приближался, но, на наше счастье, поезд подошел к станции, и мы неслись по платформе, как зайцы, перебегая в противоположный конец состава, и Геликон хохмил на бегу: «Вот прилечу в Штаты, да и запродам цээрушникам за бешеные деньги технологию самого удобного способа шпионского проникновения на базу Черноморского Флота. Сами-то они до такого, ни в жисть, не додумаются»…

А потом они улетали из Пулково. Улетали налегке, почти без вещей. Улетали навсегда… и вместе с ними навсегда улетали и наша общая бесшабашная юность, и наше – такое далекое – беззаботное детство…

«…Мысли, сквозь время в детство летящие,
Спать не дают, за собою маня…
Я возвращаюсь к вам из настоящего.
Я возвращаюсь к вам. Ждите меня!».

Песня заканчивается, и мы, какое-то время, сидим молча. Протянув руку к столу, Юрик берет бутылку и разливает по стопкам то, что в ней еще осталось
– А помнишь… – говорит он, – помнишь, как мы…

Помню ли я?.. Ну, конечно же, я помню все. Разве можно забыть все те сумасбродства и глупости, которые мы успели совершить за два с лишним десятка лет нашей дружбы, пока были вместе?
Разве можно, к примеру, забыть «Крестный ход», который шестнадцатилетний Витька устроил в самом начале шестидесятых на Пасху, собрав мальчишек со всего Ленинского района? Толпой, человек в сто пятьдесят, в вывернутых, зачем-то, наизнанку пиджаках, мы гордо шествовали по Измайловскому проспекту – от памятника Ленину у Варшавского вокзала, мимо Троицкого собора, в сторону собора Никольского, – и Геликон, с огромным, сколоченным из двухдюймовых реек, крестом, шагал впереди, раздавая направо и налево крестные знамения. Нет, это не было надругательством над религией или простым хулиганством. Ни в коем случае! Это был, своего рода, хепенинг, перформанс (хотя, вряд ли тогда кто-нибудь из нас знал эти импортные слова), то есть, действо, непременно требующее участия в нем не только исполнителей, но и публики, акция протеста, если уж на то пошло, пусть и по-мальчишески глупая, против попытки городских властей отвлечь население от христианского праздника при помощи работающего всю ночь телевидения. И когда растерявшаяся поначалу милиция все же организовала на Садовой нам заслон, и нас с Геликоном, и еще десятка полтора человек, не успевших разбежаться или смешаться с толпой зевак, собравшихся, чтобы посмотреть на настоящий Крестный ход, потащили в ближайшее отделение, Витька, упираясь, апеллировал к окружающим, громогласно заявляя свое конституционное право на свободу совести.
А чего стоил несанкционированный «концерт», который Юрик со своими приятелями-лабухами из Первого медицинского выдал на Невском проспекте, превратив правое крыло колоннады Казанского собора в импровизированную сцену?! Договорившись, каким-то чудом, со сторожами собора, они умудрились запитаться, подключить здоровенную колонку c микрофонами, и, в течение нескольких часов приобщали темную ленинградскую публику к западной культуре, исполняя песни Beatles и Rolling Stones. И благодарные слушатели, организовав кордон, не пропускали к ним доблестных стражей порядка, стремящихся прекратить «это безобразие» (ни ОМОНа, ни полицейских дубинок, ласково прозванных в народе «демократизаторами», в те времена еще не было).
Ну, и, конечно же, совершенно невозможно забыть коллективную поездку в Москву году, этак, в семидесятом, когда нам – уже взрослым, серьезным людям – взбрела в голову совершенно абсурдная мысль повторить во всех подробностях путешествие Венички Ерофеева по маршруту «Москва – Петушки». Разумеется, в этой «экскурсии» не было никакого практического смысла: точно такие же впечатления мы могли бы получить, проехав, скажем, от Ленинграда до Будогощи или Малой Вишеры – нам важен был сам факт. Мы решили: раз уж не представляется возможным выразить автору этой замечательной повести свое восхищение лично, совершенно необходимо отдать ему должное в такой вот нетрадиционной форме. Так что, был и чемоданчик, в качестве реквизита, и его содержимое, в точности повторяющее Ерофеевский алкогольный букет (только в тройном количестве), и причащались мы точно по Веничкиному графику; были и собутыльники, и жасминовый куст, и Красная площадь… – все было, вот только финал нашей поездки оказался вполне благополучным. Нас даже не забрали в вытрезвитель. Может быть, потому что Веничка был один, а нас, как-никак, было трое.

Как-то однажды кто-то из моих интернетовских знакомых спросил меня: кто мне, как литератору, ближе – Веничка или Эдичка? Помнится, я тогда очень удивился, и ответил, что считаю подобный вопрос не просто некорректным или абсурдным, а, если угодно – и вовсе идиотским. Нет, вы, конечно, меня извините (это я к любителям литературных опусов глубокоуважаемого бывшего скандального литератора, а ныне – не менее скандально известного псевдополитического деятеля), но… когда – много лет назад – мне довелось прочесть четвертую или пятую (пишмашинка, в то время, больше пяти и не брала) копию самиздатовского варианта Ерофеевской повести «Москва-Петушки», я понял – это обо мне! Больше того – это о нас. Обо всех нас! И не только по той причине, что наше великоросское: «Питие определяет сознание!» – вечно и неизбывно, но еще и потому, что понятие «Самиздат» в те, прежние, доинтернетовские времена не имело никакого отношения ни к фамилии «Мошков», ни, собственно, к этому самому будущему Интернету.

«Ах-ах-ах!.. – намылил мне на днях из Нью-Йорка Мишка Давидсон, – ты у нас, оказывается, рОман пишешь!». Да ничего подобного, господа! Люди, на старости лет, пишут мемуары. Ну, а то, что мне хочется предложить вашему вниманию, ни романом, ни мемуарами не является. Это – так… просто ряд разрозненных эскизов, набросков, иногда – рассказов, стихов, написанных в разные годы, много лет провалявшихся в столе, но вот… теперь – по причине, мне самому не до конца понятной, – начинающих, вдруг, собираться во что-то такое… целое, общее… во что-то, что ни по жанру, ни по форме не имеет, скорее всего, никакого четкого и правильного литературного определения.
Я не знаю, а точнее – и не хочу знать, как и о чем нужно «правильно» писать. Я всю жизнь писал так, как видел и ощущал события, происходившие, в свое время, в реальности объективной, но, поскольку сейчас, разбирая и вычищая эти тексты, смотрю на прошлое своими сегодняшними глазами, эта реальность, вполне естественно, становится уже реальностью субъективной. И с этим фактом – если, конечно, кому-то, вообще, захочется читать все это безобразие – придется, увы, смириться.
Никогда не испытывал, и до сих пор не испытываю, ровным счетом, никакого желания писать о политике: о подковерной возне власть предержащих, о событиях государственного значения… Пусть этим занимаются историки и политологи. Я писал и пишу о себе, о своих друзьях, о нашей юности, такой похожей и, в то же время, совершенно не похожей на юность наших сыновей и внуков, о юности, в которой было все – прекрасное и ужасное, грустное и смешное, доброе и жестокое, сдержанно-суровое и сопливо-сентиментальное, о юности, пришедшейся на то удивительное и противоречивое время, которое, до сих пор, называют одним коротким словом: «шестидесятые».

Шестидесятые… Боже!.. какое же это было удивительное время!.. Время молодости и веры, веры в то, что сейчас, именно сейчас, сегодня, ты способен выразить себя в этой жизни, причем, выразить не только с помощью собственных гормонов, которые, несмотря на все утверждения об отсутствии в нашем высокоорганизованном социалистическом обществе такого понятия, как секс, бродили в наших телах, похлеще кваса, кричали, обрывая пуговицы на наших брюках, и постоянно требовали выполнения собственного предназначения. Нет!.. с чем-то гораздо большим, не всегда даже понятно – с чем... Время молодого Аксенова, ворвавшегося в наш мир со «Звездным билетом» в руке… Время Жени Шифферса – блестящего режиссера, который, на одной из творческих встреч, на вопрос: «Скажите, Шифферс, а почему у нас искусством заправляют скобари?», – стуча кулаком по столу, орал: «Если бы только искусством!»… Время Эрнста Неизвестного и Олега Власова… Время молодых, удивительных Евтушенко и Инны Кашежевой, Вознесенского и Окуджавы, Беллы Ахмадуллиной и Роберта Рождественского… Время, когда, с боем, достав билеты в ДК Ленсовета на «Вечер поэтов», можно было не только увидеть их, послушать, как звучат их стихи в авторском исполнении, но и самому вылезти из зала на сцену и, как аргумент в споре, прочесть свои…
Помню, как Роберт, заполняя своим голосом огромный зал, слегка заикаясь, мощно, с напором читал:

«…Мальчики пьют
_______________не за свои.
За чужие пьют.
______________За папашины.
Глаза у мальчиков
_________________запавшие,
Губы –
_______цвета выжженой земли…», –

и еще что-то вроде:

«…Сколько минут вам,
____________________мальчики?
Сколько веков вам,
__________________девочки?..», –

ну, и я, подначенный приятелями, выперся-таки тогда на сцену, и, нахально завладев микрофоном, срывающимся мальчишеским голосом начал читать свое:

«…Снова глядят на нас
______________________сквозь очки.
Снова стишки-скандальчики.
Про вас,
________стандартные девочки,
И про вас,
__________стандартные мальчики.
Пишет о вас
____________каждый.
В душу вам лезет
________________каждый.
Лирически,
__________публицистически,
В общем, –
__________систематически.
Пишут о вас
___________Роберты.
Пишут
_____зло и растерянно.
Дескать,
________вы время
_________________гробите.
Дескать,
________им жаль вас,
____________________потерянных.
А вы бы сказали
_______________Робертам:
Мы же люди.
___________Не роботы.
Ну, сколько нас можно
______________________мусолить
С перцем,
_________горчицей,
__________________солью?..
Растопырьте глаза
__________________шире!
Приглядитесь внимательно!
Вдруг отыщете
______________каплю
____________________в обширном?
Положительное
_____________в отрицательном?
Вдруг осенит
____________невольно?
Ну-ка,
______валяйте,
______________пробуйте!..
Впрочем…
_________Да что там,
____________________довольно!
Сколько же можно,
_________________Роберты?!»…

И огромный, добрый толстогубый Роберт, приобняв меня за плечи, все так же, чуточку заикаясь, сказал в микрофон:
– Вы п-ишите, п-ишите… Но за-ачем же так уж н-епримиримо?.. – и зал зааплодировал, зааплодировал нам обоим: ему – большому поэту, удивительному… монументальному человеку, и мне – наглому сопливому мальчишке…

«Вы пишите!..» – сказал мне Роберт, и я писал. По большей части – в стол. И только теперь, в весьма уже пожилом возрасте, решился вернуться к этим, до сих пор невостребованным текстам, и даже, в виде пробного шара, опубликовать кое-что из написанного за все эти годы.
Я не знаю, что получится в результате этой работы: повесть, роман или просто сборник рассказов. До поры до времени, я буду называть это просто «Книга».
Очень может быть, что книга эта так никогда и не будет написана до конца: не так уж много у меня осталось времени, а так много хочется рассказать. Но, если я ее, все же, закончу и успею издать, главным достоинством этой книги явится то, что читать ее можно будет с любой главы, без риска потерять нить повествования.
Только все это в будущем, а пока…

А пока мы сидим, как сидели когда-то, много лет назад, в маленькой, тесной кухоньке моей, все еще коммунальной, питерской квартиры, пьем, не спеша, нашу родную отечественную «табуретовку» питерского разлива… и вспоминаем… вспоминаем… вспоминаем…

Санкт-Петербург, 2005 г.

©Владимир Безладнов, 2005 г. Саров.
ИСКУССТВЕННОЕ В ИСКУССТВЕННОМ
+11
ИСКУССТВЕННОЕ В ИСКУССТВЕННОМ
(обзор конкурса «Я не ревную» на www.svetkidoma.net )


Ах, какие две замечательных цитаты использовал в качестве эпиграфа к своей работе автор стихотворения под №20 – «Салон моей большой души»:
«Жизнь – это комедия для тех, кто думает,
и трагедия для тех, кто чувствует».
Мартти Ларни
«Жизнь – слишком сложная штука,
чтобы разговаривать о ней серьезно».
Оскар Уайльд
Честно скажу: если бы автор мне позволил, я бы тоже предварил ими, как эпиграфами, это свое подобие обзора, потому что ни воспринимать всерьез, ни, тем более, подробно и серьезно разбирать и анализировать ИСКУССТВЕННЫЕ ЧУВСТВА, упакованные в ИСКУССТВЕННУЮ ФОРМУ, хоть убейте, просто не в состоянии.

Целиком и полностью согласен с Эндрю в его общей оценке нынешнего конкурса, и даже с удовольствием его процитирую, поскольку эта его оценка выложена на другой странице:
«Конкурс, честно говоря, не порадовал… Большинство произведений мне показались банальными и неинтересными. Бесконечные пережевывания темы ревности, несчастной любви при отсутствии новых образов, поэтических находок, индивидуального стиля авторов … Если совсем в 2 словах – нестерпимо скучно».
И ведь действительно – скучно! Поэтому – вы уж извините меня, уважаемые Дамы и Господа – я просто пробегусь (как говорится, галопом по Европам) по вашим текстам, но, при этом, постараюсь наговорить вам, по традиции, в минимальном, по возможности, объеме максимально большее количество «вредностей и ехидностей».

Хотел, было, разложить, по привычке, стихи в три папочки – «про любовь», «не про любовь» и «ироническую», но получилось только две. Причем, «ироническая» – с большой натяжкой. Ну, и плюнул я на это дело. Буду комментировать бессистемно, причем – не по порядку, поскольку, что ни возьми – все про любовь. А ведь, как сказано у Ушакова, глагол «РЕВНОВАТЬ» может быть употреблен в трех значениях:
1. кого-что к кому-чему. Испытывать чувство ревности, мучиться подозрением в чьей-нибудь меньшей любви, меньшей преданности, чем к кому-чему-нибудь другому. (Ревновать жену к другому. Ревновать мужа к другой. Ревновать вечно-занятого мужа к его работе и т. д.).
2. чему. Завидовать. К примеру, ревновать успеху и славе своего коллеги и друга (мне – человеку театра это, ох, как знакомо).
3. о чем. Проявлять заботу, стараться о пользе, устройстве чего-нибудь. (Ревновать о благе отечества или, скажем, православной/неправославной церкви, что нынче так модно в пиитической сфере).
Ну, хорошо! Допустим, два последних варианта – сегодня уже формы архаичные, но, сколько возможных вариантов в значении первом! Ан – нет! За редкими исключениями, одно и то же: она ревнует его… он ревнует ее… Ах, пардон!.. Конкурс же называется «Я НЕ ревную». Значит, авторы, вкупе со своими лиргероями и лиргероинями, усиленно ДЕМОНСТРИРУЮТ нам, ну и, разумеется, объектам этой самой ревности, ее якобы отсутствие. Потому что, если ее (ревности) нет, то и чего бы, спрашивается, распинаться по этому поводу?
Но что печальнее всего – эти авторские (лиргероинские) чувства – по большей части, либо абстрактные «вообще», либо выражены в такой вычурной форме, что я, при всем желании, не могу в них поверить.

Возьмем, для начала, стихотворение за №19 – «Простыни» – работу редкой, на данном конкурсе, не любовной тематики, хотя и тоже о любви.

Ресторанную дверь нам привычно откроет халдей,
Ловко сгинет деньга в новой форме из черного драпа,
Раздеваясь в фойе ты назвал меня снова «Андрей»,
Снова просто «Андрей», помню в детстве ты звал меня «папа»…
И бокал не допив, за игрою уже не следя,
Как зеленая простынь подарит заветную карту
Вдруг подумал: «Сынок, я совсем не ревную тебя,
К куражу на игре, да к простому и вечному фарту.»
Простынь штиля морей ты помнешь беспардонно ногой,
Как помнешь белый лен у любовницы где-то на даче,
Вдруг подумал: «Сынок, я уже не ревную…покой
Мне дороже мужской однодневной любовной удачи.»
Но, когда поутру колотушками ножек босых,
Дом разбудит малыш, что сперва говорит: «Папа где ты?»,
Я ревную к тебе. И ценю до полосок косых
простынь будущих дней. Внук в гостях у противного деда!

Вот ведь, казалось бы, вечная житейская проблема взаимоотношений отцов, детей и внуков. Такая по-человечески  близкая и знакомая каждому. И сказать о ней, наверное, можно было бы по-человечески просто. Но нет!.. «Ежели просто – так разве это будут стихи?!» – думает, наверное, автор. И придумывает весьма искусственную «простынную» метафору. Придумывает, и очень добросовестно вгоняет в нее простые и понятные отцовские и дедовские болевые точки (неважно, свои или лирического героя), не только выражая их неестественным, вычурным, «ломаным» языком, но и делая их, порой, просто трудными для понимания.

Или, скажем, работа №8 – «Где ты ревность?..».


Где ты, ревность неугасимая,
Доводящая до безумия -
Взрывом бомбы над Хиросимою,
Пеплом дышащего Везувия?

Мне теперь в эту быль не верится.
Только боль прорастает мыслями:
Как живётся, моя соперница?
Муки совести не загрызли ли?..

Смерть змеёю вползла, как гадина,
И безносая, и безглазая…
Всё, что в прошлом, живому дадено.
Не воскреснуть супругу лазарем.

Стыну я в полушубке беличьем.
Точки в чувствах судьба расставила.
Свёрнут вдвое квадрат Малевича
Вдовьим платом, согласно правилам…

Настораживает уже само название. Что это? Неожиданное открытие, во время похорон? Сожаление о том, что нет уже того безумного запала, способного в любую минуту вызвать «ядерный» взрыв? Или, наоборот, – чувство облегчения, возникшее у героини, осознавшей, что она оказалась способна, наконец, воздержаться от очередного скандала? Не знаю, не знаю… А уж какие африканские… пардон… японо-итальянские страсти обуревали, оказывается, совсем недавно печальную вдову, стынущую нынче в беличьем полушубке и вдовьем плате! Уж не эти ли страсти и загнали в гроб несчастного мужика? Да и ревность-то никуда не делась. Она из героини так и брызжет, с той лишь разницей, что прежде это была ревность во времени настоящем, а теперь – это ревность к прошлому.
Впрочем, я ведь хотел вовсе не об этом… Я хотел, опять же, об искусственности.
«Ах, как это ярко и образно!», – могут, наверное, воскликнуть восторженные читатели (в большей степени, читательницы), отметив для себя и Хиросиму, и Везувий, и воскрешенного Лазаря.
Увы… для меня Хиросима – всего лишь, расхожее клише, а «Везувий» с «безумием» – отчетливая реминисценция из первой главы «Облака в штанах».
(С) «…Дразните?
"Меньше, чем у нищего копеек,
у вас изумрудов безумий".
Помните!
Погибла Помпея,
когда раздразнили Везувий!..». (С)

Что до Лазаря (неважно, обобщенно-нарицательного или собственного) – с чего бы, собственно, супругу воскресать, тем более, именно, как евангельский Лазарь, а не кто-нибудь другой?
Ну, а уж «Квадрат» Малевича, многозначительно сложенный во вдовий плат, доконал меня окончательно.
Да, в этих стихах, возможно, и простраивается, в какой-то степени, стервозный характер лирической героини, хотя, мне думается, задача у автора была прямо противоположной, но я, к сожалению, вижу в них гораздо больше авторского претенциозного самолюбования: дескать, вот какие мы с лиргероиней начитанные, знающие Евангелие, чтящие христианские традиции и эстетически подкованные! Извините, уважаемые Дамы и Господа, – НЕ ВЕРЮ!

Лишний раз убеждаюсь, читая конкурсные стихи, что писать настоящие, искренние, берущие за душу стихи о любви и всех производных этого замечательного чувства, в том числе и о ревности, можно лишь в том случае, если ты действительно любишь.
Уважаемый Сергей Смирнов в своем обзоре привел замечательный пример подобного стихотворения: «Я вас любил…» А.С. Пушкина. Но ведь это стихотворение, как и ряд других: «Что в имени тебе моем…», «Когда твои младые лета...» и т. д. – имеют вполне конкретный адрес. Они посвящены графине Каролине Собаньской, «роковая страсть» к которой вновь вспыхнула в душе Поэта при новой встрече после шестилетней разлуки, о чем можно судить по его письмам к ней, в которых Пушкин умоляет Собаньскую разрешить ему быть рядом с ней, хотя бы в качестве преданного друга.
Первая глава «Облака в штанах» была написана Маяковским в 1914 году, в Одессе, сразу же (как говорится, «по горячим следам») после его сложных и драматических отношений с Марией Денисовой, а тот факт, что впоследствии вся поэма, законченная в 1915 году, была посвящена Лиле Брик говорит нам лишь о вулканической любвеобильности (прошу не путать с сексуальной озабоченностью) великого лирика.
Впрочем, я опять разболтался, как старый Мазай… а ведь хотел бегом и покороче. А потому продолжаю.

№14 – «Гуляют ливни».

Гуляют ливни по холмам плечистым,
Выводят листья да травинки на поклон,
Играют с солнцем каплею лучистой,
Бросают землю в серебристый перезвон.
Скользит тропинка узкая, виляет,
Бежит волнами в семицветный небосвод,
Кружись вода! Печаль моя растает,
И с первым громом новый день придёт.
Зашью подкладку мокрую, худую,
Латать заплаты — непростое ремесло,
Но улыбнись, я больше не ревную,
И отпускаю, всё что былью поросло.

Если отрезать от этого стихотворения последнее четверостишие, оставив всего восемь строк, получится вполне себе самостоятельное стихотворение, достаточно образно раскрывающее нам суть процесса, изучаемого в третьем классе начальной школы, который называется «круговорот воды в природе». А потому может показаться, что последние четыре строки просто добавлены к нему, дабы привязать его к конкурсной теме. Но, если малость поднатужиться, можно, пожалуй, догадаться, что автор имеет в виду не материальную подкладку, а вовсе даже духовную, что латанная-перелатанная подкладка промокла и прохудилась вовсе не из-за ливней, гуляющих по плечистым холмам, а от авторской печали, от пролитых слез ревности и любви, что речь идет о той – скрытой от посторонних глаз части его души, в которой ему постоянно приходится «латать заплаты». Но автор понимает, что круговорот воды и круговорот любви – суть понятия одного порядка, поскольку все проходит, «И ДОЖДЬ СМЫВАЕТ ВСЕ СЛЕДЫ», как назвал свой знаменитый фильм режиссер Альфред Форер, а потому автор уже научился принимать очередные прорехи, появившиеся в душе, философски. Жаль только, что для того, чтобы это понять, читателю приходится «поднатуживаться». К тому же, и объект авторской любви и ревности  весьма неопределенен и невнятен. А потому, прошу автора принять поставленные этому стихотворению баллы, как своего рода аванс, выданный в надежде, что автор, со временем, доведет стихи «до ума».

Продолжая «водяную» тему скажу по паре слов еще о двух стихотворениях:

№5 – «Волна»

Измен твоих хочу не замечать.
Луна осветит призрачность прибоя.
И раковину унесет с собою
волна, смывая с памяти печаль,
чтоб новую историю начать,
освобождая место под луною.
И захлестнув пустующий причал,
остаток боли пеною накроет

и №15 – «Отболевшее».

Угасла ревность понемногу.
Тебя уводит даль чужая,
И я всё легче, слава богу,
листаю память, ибо знаю:
снега разлуки не растают,
и не наступит наше лето;
чудес на свете не бывает…
Кого прощать теперь за это?
Ведь нет тебя.

Ставлю их рядом, потому что они так же неопределенны, невнятны и неконкретны, как и предыдущее и отличаются друг от друга лишь формой и состоянием составляющей их воды. В первом случае это волна, «смывающая с памяти печаль», во втором – нетающие «снега разлуки». Утешает лишь то, что этой воды не такое уж большое количество – всего лишь 8 и 9 строк.

№3 – «Вместе».

Вместе
Придумали время.
И место.
Придумали «где»
«Почему» и «когда».
Но на «зачем» нам ответ не найти.
Да?
Двое.
Придумали счастье
Без боя.
Придумали смех,
Солнце и сон.
Но на «зачем» нам ответ не найти.
Он?
Вместо
Того чтобы думать
О времени,
Месте
Вместе.
Ответить зачем,
Разобраться.
Придется.
Больше ничего не остается…

Потенциально – очень неплохое стихотворение. Но только потенциально. Пока что это можно воспринимать лишь как любопытный по форме набросок, эскиз или кроки чего-то гораздо более внятного и завершенного. Надеюсь, автор, со временем, определится с тем, что же он(она), в конце концов, хотел(а) сказать, серьезно поработает над текстом (особенно над финалом) и тогда уже представит на суд читателей законченное произведение.

Ну, дальше идет целая пачка стихов, разбирать которые мне совсем не хочется. Ограничусь ехидными шпильками и, возможно, пародиями.

№ 16 – «…шёлковым стежком»

Закрыто сердце предо мною,
Не открывается, хоть плачь.
Ты то с одною, то с другою,
Любовных баловень удач.
Что так влечёт к тебе, не знаю,
И вроде не семнадцать лет,-
Рассудка доводы сметая,
Заведомо пустой билет
Тянуть с упорством бультерьера.
Хоть ты пренебрегаешь мной,
Нет ощущения барьера,
И ты по-прежнему родной…
Пусть в каждодневной круговерти
Не греет твой далёкий свет,
Но в ушко левого предсердья
Ты шёлковым стежком продет.
От всех невзгод своей любовью
Тебя так хочется укрыть
И помолиться в изголовье,
Обнять, согреть и накормить.
Люблю как бархат южной ночи
Глаза твои, улыбку, стан
И голоса живой источник,
И светлой музыки фонтан.

Ну, тут, уважаемые Дамы и Господа, мне вообще нечего сказать. Остается только, вместе с Эндрю, умиляться этой, как он выразился, «теплой, светлой, не требующей «обратной связи», а значит, самой что ни на есть настоящей любви». И что меня лично особенно умиляет – так это «живой источник голоса», «фонтан светлой музыки», а также – любимый, как бархат южной ночи, «стан» этого, по-прежнему родного, «любовных баловня удач» (обалденная инверсия!).

Без всяких внутренних барьеров,
Неутомимо, вновь и вновь
Пишу, с упорством бультерьера,
Стихи про светлую любовь.
И нету времени, с любовью,
Тебя от всех невзгод укрыть,
И помолиться в изголовье,
И обогреть, и накормить…
Я – в стихотворной круговерти!
А чтоб ты не слинял тишком,
Тебя пришила я к предсердью
Прочнейшим шелковым стежком.
Теперь он здесь, со мной – до смерти! –
Твой уникальный, дивный стан…
И не заткнет никто, поверьте,
Моей поэзии фонтан!

№12 – «Ревность отдыхает».

Город умудрились замарать
Мы с тобой иллюзией свиданий.
Выжжет вязь следов в снегах преданий
Пусть и ненадежную печать.
Я себя оставила в залог
Памятью. Центральных улиц стыки
Будут ближе к лету многолики.
Венами Майдановских дорог
Сотни непохожих на меня
Мимо каждый день, как россыпь ртути.
Не измерить ни в какой валюте
То, что фотографии хранят.
Ревность отдыхает. Память мне
Выдаст по весеннему все ярким
(Или же рождественским подарком,
Нереально-сказочным вполне).
Был глинтвейн разлитый в пэт стаканы…
Я заархивирую все даты.
И при этом сказочно-богатой
Буду. Ну и ладно, тараканы
У меня свои. Претендовать
На нормальность — не большое счастье.
Кроме права снова написать,
Или позвонить поближе к часу,
Я себе оставлю право быть
В памяти твоей в таком объеме,
Чтоб в обычном жизненном дурдоме
Лишь слегка присутствовать, как нить
Ариадны. Клавиши в фоно
Западают. В мире желто-синем
Мне по рангу выпало быть сильной,
Быть, хоть я и против так давно.

Целиком и полностью согласен с комментарием Оли Шенфельд. Цитирую:
(С) «Если бы оборвать на строчке «то, что фотографии хранят», стихотворение, по-моему, очень бы выиграло». (С)
От себя добавлю: хотя это все равно не избавило бы его от чрезмерно заумного способа выражения своих – не таких уж и оригинальных мыслей.
Ну, а что до города, который лирические герои «ЗАМАРАЛИ иллюзией свиданий» – ничего. Думаю, в любом городе достаточно уборочной техники.

№6 – «Похожая на солнце».

Твой ото лба небрежно поднят волос
Всё тем же вихрем жёлтого огня.
Но реже всё без отчужденья голос
Когда-то чувством трогавший меня.

Давай забудем в беспечальном лете
Мы страсть,немного стылую уже,
Чтоб не смотреть потом на годы эти,
Как на разбитый вдребезги фужер.

И может где-то на игривый смех,
Зря прожигая время и червонцы.
Я вдруг пойму,что ты затмила всех,
С далёких лет похожая на солнце.

Мне тоже, как и Але (Галине Воронковой) не хочется ловить в этой работе ни «бабочек», ни «блох». Но совершенно по другой причине. Наверное, мы просто по-разному понимаем поэзию. И если для наших романтически настроенных дам предложенный текст – это «светлые стихи», то для меня (при том, что я ни на мгновение не сомневаюсь в искренности автора) – это набор штампов конца позапрошлого и самого начала прошлого веков. К тому же, штампов, крепко подпорченных корявыми инверсиями. И здесь, на мой взгляд, уже не обойтись локальной чисткой. Стихотворение нужно просто написать заново.

№6 – «История».

Вначале была любовь,
и ревность – до крови, жгла.
Бежал на звонок любой:
«Куда ты опять пошла?»

Потом от всего устал –
и словно упал на дно.
Разрушился пьедестал –
и стало вокруг темно.

Потом вспоминал, но тишь
в груди. Всё, как мир, старо…
Казалось, порой, стоишь
на выходе из метро,

на нашем, привычном, том, -
но это всегда не ты.
И думаешь: «Как потом?»
И стыдно от пустоты.

И жаль, что вернуть нельзя
наш первый безумный бой,
чтоб снова начать с нуля,
но, главное, не с тобой.

«История» – так назвал автор это свое творение, хотя, собственно, никакой истории, если понимать историю, как цепочку событий, тут и вовсе нет. Есть очередной, среди миллиона подобных, невнятный перепев вечной и неизбывной темы «У нас любовь была, но мы рассталися», в котором и любовь – вообще, и расставание – вообще, и, ко всему прочему, совершенно алогичный, с точки зрения построения фразы, финал. Поэтому хвалить автора за подобную, довольно-таки слабо зарифмованную невнятицу, а тем более, не менее невнятно пересказывать в прозе содержание ее отсутствующего содержания (тавтология сознательная), разъясняя попутно, при этом, «непонятливым» читателям, что же именно хотел сказать автор, и в чем же заключается глубокая символичность и метафоричность его опуса, просто наивно и даже немного забавно. (Это я об одном из комментариев к стихотворению). И ничего кроме улыбки сочувствия, эта попытка поддержать автора, увы, не вызывает. Ну, а нам, попавшим в жюри, – что ж… Хочешь, не хочешь – выполняешь повинность:

Сидишь, на  экран глядишь…
Давно на часах «второй»…
Читаешь стихи, но тишь
В груди. Все, как мир, старо.

Терпи! Осталось чуть-чуть! –
И снова читаешь ты…
И думаешь: «Что за чушь?»,
И стыдно от пустоты.

И жаль, что судьба – опять
На конкурсные бои…
И снова стихи читать…
Но, главное… чтоб не твои.

И еще два стихотворения остались в моей «любовной» папочке. Два стихотворения объединенных одной темой – «Нас разделяют рубежи».

№4 – «Сеньора».

Теперь ты стала сеньорою,
детей не моих мать,
единственная, которую
хотелось мне ревновать.
Второе твоё явление
случилось в канун весны.
Ты ищешь со мной общения
из новой твоей страны,
известной с глубокой древности.
И я как поэт — простак,
без зависти и без ревности,
тебя понимаю так:
не стала счастья основою
заморская жизнь твоя;
имея гражданство новое,
ты прошлым живёшь… как я.

Очень хорошо знакомая мне ситуация. Племянница моей жены, уехав в гастрольную поездку с танцевальным коллективом в Италию, осталась там навсегда, променяв нашу российскую захолустную, хоть и областную Вятку (Киров) на ослепительный Палермо. У нее давно уже семья, дети, прекрасная работа, добрый любящий муж-итальянец. Но когда она приезжает (не слишком часто) в Россию – это всегда душераздирающая драма. И семейная – родители до сих пор не смирились с ее отъездом, и патриотическая – каждый раз ей безумно хочется остаться, и, конечно же, личная – первая и, может быть, самая главная любовь ее жизни, как жила, так и живет в Кирове.
Вот именно драматургии мне в этом стихотворении и не хватает. Слишком, я бы сказал, сухо и сдержанно оно для меня. Ну а что до «мелких блох» – предыдущие комментаторы обозначили все достаточно четко.

Ну, и, наконец, последнее стихотворение из этой папочки.

№10 – «А ты опять на дальнем берегу».


А ты опять на дальнем берегу -
в Париже, Осло, Мельбурне, на Марсе,
а я, погрязший в повседневном фарсе,
как будто бы поверил, что могу

жить без тебя: не развалился дом,
тепло, уют, семейные обеды
и, вскользь, для поддержания беседы,
лишь изредка роняю: «Был знаком…»

Да, был знаком… – с проказницей-весной,
с прекрасной сказкой, грустной и не очень,
с бессонницами в лабиринтах ночи,
со счастьем, мне подаренным тобой.

И городом пустеющим бредя,
ловя дыханье северного бриза,
я постигаю тонкости каприза
«сойтись легко и разойтись шутя»…

Цепочкой отпечатков на снегу
очерчиваю грань благополучья
и говорю с тобой … о чем-то скучном,
мешая спать на дальнем берегу.

Самое благополучное и добротно, профессионально сделанное стихотворение из всей этой «любовной тягомотины». Оно совершенно не нуждается в моих комментариях: все уже сказано другими. И я, наверное, мог бы дать ему и побольше баллов, но уж больно вторичными показались мне и сюжетная, и драматургическая его составляющие. Ну и, конечно, песня Высоцкого «Она была в Париже» с юности и до старости, время от времени, звучит в моем доме, записанная, в числе других, почти сразу, после ее появления, на старый (в те времена – шедевр техники) катушечный магнитофон «Тембр».

На этом заканчиваю первую половину своего обзора. Извините, устал. Вторую часть допишу и загружу в ближайшее время. Так что те, кому интересно мое брюзжание – заглядывайте на страничку обзоров.

ОБЗОР (часть вторая)

Еще раз, добрый день, вечер, ночь, уважаемые Дамы и Господа!
Вывешиваю, наконец, вторую половину обзора. И сразу скажу: писать ее, как я и предполагал, было намного легче, чем половину первую, потому что в каждом из оставшихся с прошлого раза стихотворений есть то, за что можно зацепиться. Да и писать много, нет необходимости. А потому открываю папочку «Ироническая» и двигаюсь просто по порядку.

№2 – Поцелуй

Окно – мой друг. Окно – мой враг,
Смотря по обстоятельствам:
Во сколько ты через овраг
Придешь, Твое Сиятельство.
Все подслащу и подсолю,
Подам газету свежую,
На «бис» играя роль свою
Единственную. Нежную:
«А, может, хочешь кулебяк?
А к чаю что? Варенье?»
…Исходит счастье от тебя,
А от меня смиренье.
Сто раз открыла чемодан
И столько же закрыла:
Побег уже не по годам,
Да, и лететь… бескрыла!
Истерик нет, воздетых рук,
Словечек вроде «стерва»,
А есть окно – мой враг и друг –
За шелковой портьерой.
Унижена от губ до пят
Подчеркнутой неверностью,
Прислушаюсь — да, дети спят -
И поцелуюсь с ревностью.

Главное достоинство этого стихотворения – самоирония. Горькая… но, все же, ирония, по отношению к самой себе. И это замечательно, потому что, если человек способен увидеть себя со стороны, способен адекватно и трезво оценить ситуацию, в которой предлагаемые обстоятельства (извините за театральную терминологию) сильнее гордости и прочих эмоций, способен осознать свое место в ней и, главное – способен отнестись ко всему происходящему иронически, то именно ирония и придаст ему силы для того, чтобы, несмотря ни на что, жить дальше, выполняя свой человеческий долг. И я говорю сейчас не только о семейных отношениях.
Ну, а что до пресловутого «оврага» – если бы «твое сиятельство» изменял жене тайно, я бы принял и «овраг» (в более точной по смыслу, редакции), но ведь неверность его «подчеркнутая», как утверждает ЛГ, а потому «овраг» и мне кажется притянутым, для рифмы, за уши.
А вот финальный поцелуй с ревностью хорош!

№7 – «Измена».

Я переспал с супругой друга – вышло так…
Друг все узнал. А он любитель драк –
Прибьет меня и замурует в плиты
(Вы видели бы эти габариты!).

Вот влип! Как кур в ощип! Сам виноват, дурак!
Жена моя не вынесет обиды…
Она из клана творческой элиты,
Умна, скромна и внешность Афродиты.
И с ней у нас такой счастливый брак!
Даст чемодан и скажет мне: «Иди ты!..»

Друг бить не стал. Сказал: «Ну что ж. мы квиты».

Да – анекдот. Да – бородатый. Но дело не в этом. Даже самый бородатый анекдот столетней давности можно рассказать настолько легко и «вкусно», что ошеломленные слушатели будут, в восторге, смотреть на эту бороду и видеть, вместо нее, свежее, сверкающее, пахнущее хорошим парфюмом гладковыбритое лицо. Разумеется, это дело вкуса и личных предпочтений, но мне лично анекдот показался тяжеловатым и даже (право же, я вовсе не ханжа) несколько пошловатым. И это при том, что ни к версификации, ни к форме стихотворения у меня нет никаких претензий. Просто – «невкусно». Невкусно… и всё.

№11 – «Предупреждение».

Был поздний май. Уже цвели на клумбах розы.
За мной стояли стеллажи стихов и прозы.
Я в этом царстве пыльных книг была царицей,
Но положением таким смешно гордиться.
…Она сидела предо мной в печальной позе,
Я знала: ей не до стихов и не до прозы.
На вид уже не молода – давно за тридцать,
Но почему-то разговор начать стыдится.
Что привело ее ко мне, совсем девчонке?
И для чего ей говорить со мной о чем-то?
Взглянула пристально в глаза, вздохнула глубже
И завела вдруг разговор со мной о муже.
Подробно рассказала все о первой встрече:
Как нежно он поцеловал, обнял за плечи.
Дарил красивые цветы, встречал с работы…
И как в нем много доброты, любви, заботы!
У них прекрасная семья по всем приметам,
И все бы было хорошо, когда б, не это…
Она запнулась, а глаза пылали гневом:
Как оказалось, муж любил «ходить налево».
Но и она не из простых, других не хуже,
И, не стыдясь, свою борьбу ведет за мужа:
Одной насыпала в глаза сухой горчицы,
Другая с травмой головы лежит в больнице,
А третью вовсе не видать – все больше в доме
С тех самых пор, как муж её краснел в парткоме.
Я, молча, выслушала все, ушам не веря:
Как может ревность пробудить такого зверя?
Спросила только — для чего мне знать об этом?
И так была удивлена ее ответом!
Все очень просто и смешно, и нет интриги:
В библиотеке муж её читает книги.

В предыдущем выпуске я писал, что папочка «Ироническая» у меня получилась с большой натяжкой. Вот и эта работа попала в нее исключительно потому, что в ней, слава Богу, отсутствует так угнетающая меня зарифмованная душещипательная «любовь-морковь». Но вот определенного – иронического (желательно) либо серьезного отношения автора и ее лирической героини к этой, без преувеличения, анекдотической ситуации мне как-то, знаете ли, не хватает. Действительно, получилась этакая «зарисовочка», как сказала, опять же, так часто упоминаемая мною Оля Шенфельд. Причем, зарисовка чрезмерно, на мой взгляд, подробная но, при этом, почти, я бы сказал, безотносительная. Я ведь так и не понял, а как же оценила, в результате, ЛГ неожиданную угрозу. Ведь, и в самом деле – смешно-то смешно, но… чем черт не шутит.
Но больше всего предложенный текст напомнил мне клишированную многократно – почти в каждом третьем советском фильме, начиная с «Большой семьи (Журбиных)» – конфликтную ситуацию, в которой муж, жаждущий повысить свой образовательный и интеллектуально культурный уровень, общается с молодой и красивой библиотекаршей (учительницей, инженером, и т.д. и т.п), а отсталая ревнивая жена рвет и мечет… и ходит жаловаться в партком, потому что именно партком стоит на страже семейного счастья, и именно партком разъясняет несчастной женщине всю несостоятельность ее подозрений.
Вот и здесь упомянут партком, который моментально уводит меня в те – с ностальгией вспоминаемые времена.
Попутно – вопрос: скажите, уважаемая Автор, а тот факт, что был месяц май, и на клумбах розы цвели, имеет какую-нибудь смысловую нагрузку?

№18 – «О малине с перцем».

Малина – перезрелая, сухая,
Морщинистая… Грош тебе цена!
Сорвать бы спелой! И во рту растает,
И утолит желание сполна.

Стручковый перец – крючковатый, вялый…
Не огорчит… Знать, молодость прошла.
А помнится ядрёным, крепким малым!
Его надкусишь – и сойдёшь с ума!

Ты не ревнуешь к молодости дерзкой?
И память не тревожит по ночам?
Как девочке из розового детства
Ты вслед «моя любимая» кричал…
Как мальчика, из дома по соседству,
Твой гордый взгляд тогда не замечал…

Вот ведь кажется, все хорошо. Яркие и ироничные первые восемь строк. Вполне естественный и предсказуемый переход к воспоминаниям о давно ушедшей юности…
И тут возникает совершенно не замеченный другими комментаторами, даже не «блоха», а целый «таракан». Посмотрите сами, уважаемый Автор:

«…Ты не ревнуешь к молодости дерзкой?
И память не тревожит по ночам?
Как девочке из розового детства
Ты вслед «моя любимая» кричал…
Как мальчика, из дома по соседству,
Твой гордый взгляд тогда не замечал…».

Обращение «ТЫ», в первой строке этого шестистишия, дает мне, как читателю, все основания предположить, что ЛГ обращается к кому-то одному. И мне хотелось бы понять, к кому именно – к перцу, к малине, к обоим сразу (но тогда нужно не ТЫ, а ВЫ) или, что скорее всего, к самому себе. Но в любом случае, из-за этого обращения, в четырех, развивающих авторскую мысль финальных строчках возникает двусмысленность: «ТЫ кричал ДЕВОЧКЕ «Моя любимая» и, в то же время, совершенно не замечал МАЛЬЧИКА из дома по соседству». А
Нет, я, конечно, понимаю, что мальчика не замечала девочка, или лирический герой просто гордо не замечал соперника, но… в представленной на конкурс редакции – Вы уж извините меня, уважаемый Автор – это вполне можно воспринять, как проявление бисексуальности.

№20 – «Салон моей большой души».

«Жизнь – это комедия для тех, кто
думает, и трагедия для тех, кто чувствует».
Мартти Ларни
«Жизнь – слишком сложная штука, чтобы
разговаривать о ней серьезно».
Оскар Уайльд


День пролетел, пустой и нервный.
Вдоль хмурых домиков, в тиши, –
Плывет «аквариум» трехдверный
Большой троллейбусной души.
Водитель, тихо сатанея,
В кабинке крутит свой «Шансон».
Он не похож на Моисея,
Хотя сравнением польщен.
Жаль, как ни горько для мессии,
Спиричуэлс не наш «калибр»:
Уж если петь… то, как в России –
Со скрежетом душевных фибр.

… Есть час такой, в блокноте Дамы,
Где не указан список дел;
И, пусть ответит умный самый –
Что значит, в жизни, сей «пробел»?
Пока ж гадает «Заратустра»,
«Куда идет мир с Пятачком»…
Ей замечательно и пусто,
Одной, средь мыслей «ни о чем».
Собрав, в букетик аллегорий,
Все то, что нужного нужней –
Она вдруг входит в «Царство троллей»,
Остановившись у дверей.

Душа открылась без отмычки
И без ключа, как медальон:
В одеждах славной «Большевички» –
Сплошная леди Гамильтон!

У «троллей» есть посыл к браваде
И «беспредел» душевных сил:
Какой-то толстый лысый дядя
Ей тут же место уступил;
Протер студент очки — стекляшки;
Кондуктор встал, а «уркаган»
Чуть заломил края фуражки,
Как дальних странствий капитан.

Настроив взгляд на «полвторого», –
Стою, за поручень держась.
Но, где найдешь теперь «связного»
С тем прошлым, где мой предок князь?
Я, вопреки запретам светским –
Всегда ходил на красный свет.
С таким подходом, «молодецким» –
Вдруг вместо «м-да…» услышу «нет!»?
Хотя, что значат разговоры?
Ведь если сравнивать начнем:
Менты, пожарники, шоферы –
Не хуже рыцаря с копьем!

Пожар… к лицу «Прекрасной даме»? –
Все скажут «Да!», но зуб отдам:
«Толстяк», работая локтями,
Тотчас бы ринулся к дверям;
Студент – лицо на три копейки,
А «урка» вырежет карман,
Пока «малиновые змейки»
Терзают полиуретан…
Где Ланселот? Иль, хоть бы Ржевский?! –

Вот тут бы я возник и спас….
Пока «спасал», проехал «Невский» –
И женщина исчезла с глаз.

Она ушла, храня молчанье
И тайну мыслей «Заратустр», –
Оставив «троллей» «без сознанья»
На углях их потухших чувств.
Шофер, не склонный к забубонам
И знающий цену словам –
Пропел ей вслед «фа-фа» клаксоном…
Ну, что сказать – конечно, хам!

… Путь млечный вдаль бежит, к Аляске,
Под ним – резов, здоров и крут –
На всех и вся ворчит с острасткой
Барбос породы маламут.
Всевышний вату вставил в уши,
Проснулись в окнах огоньки,
И несгораемые души
Летят на них, как мотыльки.
Жизнь, отражаясь в зодиаке,
Плывет вдоль улиц темной мглой.
И где-то там, в вечернем мраке –
Она… супруга ждет домой.

Не обойтись без поцелуя…
Супруг брюзжит, ввалившись в дом, –
Где, возбуждаясь и ревнуя,
Друг кошек, «Цербер», бьет хвостом.
Дух «Nescafe» и нафталина –
Щекочет нюх, дурманит мозг.
Она готовит cappuccino,
Счищая с сыра желтый воск.
Потом сдвигается к экрану,
В показ «Galiano» вперив бровь…
И ей, –
Ей-ей, по баклажану
Ко мне пришедшая любовь.

… Во тьме беснуется собака,
Фонарь налился, как вампир, –
Осталось встретить вурдалака
И заключить с «Тем светом» мир.
Пока же Воланд кривит губы,
(Как будто сам он идеал)…
Пора Барбосу «склеить зубы» –
Его скулеж уже достал!
Хотя… вон двор, вон «леди» в будке…
Ага…
– Тогда, Дружбан, терпи:
Твоей подруге, – маламутке… –
Ей тоже грустно на цепи.

Конечно же, автор узнаваем с самых первых строчек. Но если я не всегда правильно, с точки зрения автора, воспринимаю его «мениппеи», на этот раз я получил от чтения самое, что ни на есть, искреннее удовольствие. И это при том, что я согласен со всеми придирками и замечаниями, высказанными предыдущими комментаторами.
Как хорошо, что это стихотворение последнее в списке. Спасибо, Александр, за то, что Вы своим стихотворением вновь подняли упавшее, было, после прочтения предыдущих текстов, настроение.

Ну, и, наконец, две работы, которые я выделил из общей массы.

№1 – «Ревность и верность» (диптих).

1.Укус музы

Одного поцелуя, муза,
мне бывает довольно, чтоб
лень, сомненье и прочий «мусор»
отлетали, как жабы в топь.

То гневишься, а то жалеешь,
то играешь со мной в любовь.
До сих пор на плече лелею
след жемчужных твоих зубов.

А когда на рассвете синем
покидаешь укромный кров,
я шепчу дорогое имя –
и стихает шальная кровь.

Я совсем не хочу иную,
выпивая тебя до дна,
не злорадствую, не ревную:
вон нас сколько – а ты одна.

Нас немало, и мы в хитонах,
нас, быть может, под миллион.
Но не ждите проклятий, стонов,
упаси меня Аполлон!

Погостишь у других, проспишься
и вернёшься в святом огне,
и когтями парнасской птицы
исцарапаешь спину мне.

2. Царевна

Без тебя-то, моя царевна,
я был глуп и ничтожно мал:
я не знал, что такое верность,
я не знал, что такое ревность,
что такое любовь – не знал.

Как Иона в китовом чреве,
я сидел и глядел во мрак
и не ведал, не знал наверно,
кто такой я, Иван-царевич
или просто Иван-дурак.

Короли за тебя сражались
и цари предлагали трон.
Безуспешно. Какая жалость!
Ревность, где твоё злое жало?
Вырви с корнем и выкинь вон!

В чистом поле кружится овод –
я рукой отведу беду.
Это будет последний довод:
не давая друг другу повод,
верность выведем в поводу.

Оговорюсь сразу: я никак не могу воспринять эти два стихотворения, как единый, цельный диптих, несмотря на предложенное автором обобщающее название. И если бы автор ограничился одним первым стихотворением, я поставил бы ему не десять, а все разрешенные правилами пятнадцать баллов. Хотя бы, за «когти парнасской птицы». Наверное, эта нестыковка возникает в моем восприятии потому, что эти стихи посвящены двум – совершенно разным женщинам. Да-да, уважаемые Дамы и Господа! Именно – женщинам. В том-то и прелесть первого стихотворения, что его можно воспринимать и как метафору, и совершенно приземленно-бытово. Сам, во времена своей студенческой и «богемной» молодости знавал одну такую – совершенно изумительную женщину, которая действительно была Музой, пусть не для миллиона, но, все же, для довольно большого количества моих друзей и знакомых – поэтов, художников, режиссеров, одетых, как и я в «творческие хитоны», и, уходя от одного к другому, находившемуся в этот момент в творческом кризисе, вдохновляла его, придавала ему творческие силы, а потом, с легкостью, уходила к следующему – тому, кто в этот момент в ней нуждался. Поэтому и слово «проспишься» мне совершенно не режет ухо. Оно оттуда – из счастливой «богемной» жизни – с дешевым портвейном и кильками в томате.

Что до второго стихотворения – оно мне показалось традиционно-вторичным и несколько слабоватым для автора, хотя и оно написано той же уверенной рукой мастера, что и первое.

№9 – «Монолог Бланш Дюбуа».

Под слепящим глазом небесной птицы
Поутру особенно сладко спится.
Пусть бедна постель и скрипят ступени,
Ветерок ласкает мои колени.
Как ласкали … Нет, не хочу, не смейте!
Я мечтала в детстве играть на флейте,
Но приличней барышне фортепьяно.
Я читала розовые романы,
Я над ними плакала на ночь глядя,
Отодвинув глянцевые тетради.

…Да, тетради…мерзкие, в пятнах, в кляксах.
На передних партах лгуны и плаксы,
А на задних мерили скользким взглядом,
Рисовали …Кончено, нет, не надо!
Я забыла гиблое это место.
Нам в квартирке скромной ничуть не тесно.
Домик чахлый, сгорбленный, ах бедняжка.
Храбрецу-сестренке, должно быть, тяжко.
Говорит, она не могла иначе.
И не плачет, детка. И я не плачу.
Я однажды стану еще невестой.
Нам не тесно, право, ничуть не тесно.
Этот домик создан лечить печали…

Был любимый Аллан – «мальчишка Алли»,
Бриллиантик сердца сверкал в колечке.
Мне казалось, молодость длится вечно
И счастливей нет никого на свете…
Как назойлив утренний липкий ветер.
…Я сказала Алли…потом забыла…
Я должна пойти на его могилу.
Я поеду завтра…потом…не нужно,
Пусть не видит сломленной и недужной.
Я ни в чем нисколько не виновата…
Как красиво свищут в окно солдаты,
А сержант…довольно, забыть, забыться!
Отовсюду сплетни, записки, лица.
Целый мир – тупицы с последней парты.
…Сколько стоит комната рыжей Марты?…
Золотые перстни на толстых лапах…
Бедный мальчик очень боялся папы,
Воровал у мамы духи и пудру…

Я сбежала розовым летним утром,
Отказалась в пошлом играть спектакле.
На траве сверкали цветные капли.
Покидала бабочка пыльный кокон.
…Ах какая жалость, развился локон.
Папильотки. Щетку. Сначала ванну.
Нет, пожалуй, позже немножко встану.
Ах какое счастье, на самом деле,
Просто так валяться в своей постели,
Улыбаться, нежиться, точно в детстве,
Эликсир покоя больному сердцу.
Никаких уроков…торговцев…судей.
Как сплелись причудливо наши судьбы.

Как в романе – «барышня и рабочий».
Мой Ромео, тоньше и чище прочих.
А сестренка, звездочка, как поверю?
И душой, и телом прильнула к зверю
И довольна. Счастлива. Пьет из лужи…
Снизойти. Смириться. Могло быть хуже.
Здесь под слоем сажи живые лица.
Мне пора в ладони сжимать синицу,
Журавли летают в иные дали.
Я должно быть выкована из стали
Если столько времени их искала.
Не блистать вчерашней царице бала,
Но покой. Забота. Своя лачужка.
Будет мама – чистенькая старушка.
Он, конечно, сделает предложенье.
Вот прекрасный повод – ко дню рожденья.
Изойдет Ковальский бессильной злобой
(Я не буду слишком рыдать у гроба) .
А малышке Стелле, ее младенцу
Мы откроем двери, откроем сердце.
И семья, и детство, и все как прежде….
Целиком отдаться одной надежде
И она тогда не покажет спину…

…Отослав отца, я бежала к сыну.
Глупый мальчик очень боялся папы….
Пауки…присоски на хищных лапах…
Эти взгляды, сальные точно свечки…
Эти жены – блеющие овечки
С ядовитым жалом под мягкой шерсткой…
Как кнутами, с каждого перекрестка…
«Оскорбляет нравственность»…день на сборы…
Пусть сгорит в геенне ваш гнусный город!
Я невеста,слышите, я – невеста…
Было слишком весело. Неуместно.
Я кружилась с Алли. Кровавый танец…
Я полнею, кажется. И румянец.
Словно дочка фермера. Впрочем, мило…
Я должна вернуться в его могилу
Бледной тенью, ведьмой, полночной птицей…

Может, каплю виски? В глазах двоится.
Только каплю виски и каплю солнца.
Все прошло. Растаяло. Не вернется.
Это нервы, морок, туман, усталость…
Я могла исчезнуть,но я осталась.
Я исчезну, радуйтесь, я исчезну.
Этот жалкий домик висит над бездной,
Мой недолгий сон ничего не значит…
Я не плачу. Я безобразно плачу.
Будет толстый нос, краснота на веках…
Я невеста честного человека!

А тут – вообще, совершенно особый случай. И, конечно же, я никак не мог пройти мимо этой попытки автора проникнуть в душу одного из сложнейших и противоречивейших женских персонажей мировой драматургии, увидеть изнутри героиню одной из лучших пьес «великого и ужасного» Теннеси Уильямса, пьесы которого, вместе с пьесами Юджина О’Нила и Эдварда Олби, являются для меня вершиной всей американской драматургии.
И пусть эта попытка, с моей точки зрения, несколько, чисто по-женски, розовата и однобока, но Уильямс, вообще, сложнейший для анализа драматург, и даже Элиа Казану, с его замечательными Вивьен Ли  и Марлоном Брандо, не удалось до конца расшифровать и реализовать весь «букет» конфликтов (психологических, социальных, эротических, наконец) заложенных в пьесу автором, и его выдающийся фильм, несмотря на потрясающую игру актеров, все равно, в результате, свелся к традиционной голливудской мелодраме. Впрочем, в то время и не могло быть иначе. Главное достоинство настоящей драматургии в том, что каждый ее интерпретатор может найти в ней именно те болевые точки, которые, в тот или иной момент, волнуют и его, и общество. Поэтому, скажем, блестящий спектакль Гончарова с Джигарханяном и Немоляевой 70 года совершенно не похож на сегодняшний спектакль Генриетты Яновской. Что уж говорить об одном стихотворении. А потому – эта авторская попытка собственного прочтения и собственной интерпретации пьесы и образа не только имеет право на существование, но и заслуживает всяческого уважения.
К технике претензий нет. Как сказал бы один из моих сетевых знакомых: «Почерк, как у радистки Кэт». ;

Что до «Трах-тата «О ревности», то чего еще, кроме зубоскальства, можно было ожидать от автора, с такой «нежной любовью» относящегося к сетевой «любовной лирике»?
Нет уж, уважаемые Дамы и Господа! Как было когда-то мною написано:

«В «любовной теме» лавров не лови! –
Давным-давно известно умным людям:
Чем больше мы талдычим о любви,
Тем меньше мы, в действительности, любим».

Ну, вот, пожалуй, и все.

Всего вам доброго, уважаемые Дамы и Господа.

До следующего конкурса.

© Владимир Безладнов, 2011 г. Саров.
Давайте, коллективно порыдаем!..
+11
Давайте, коллективно порыдаем!..
(Обзор конкурса «Осенний дождь» на сайте www.svetkidoma.net


Давайте, коллективно пострадаем,
В компании с дождями, порыдаем,
Промокших желтых листьев накидаем
В свои – от слез разбухшие стихи…
Наполним поздней осени картину
Тоскою русской и английским сплином… –
Пусть думает читатель наш невинный:
«Да за какие ж это мне грехи?!..».

ОБЗОР «СЕЗОННОЙ» (ОСЕННЕЙ) ЛИРИКИ

(С) Добрый(-ая, -ое) день, вечер, ночь, утро!
Приветствую вас на очередном «СЕЗОННОМ» конкурсе, уважаемые Дамы и Господа!.. (С)

Именно так начинался мой «ВЕСЕННИЙ» обзор этого – 2010 года. Именно так, процитировав почти полностью вступление в него, лишь поменяв местами Весну и Осень, мне хочется начать и нынешний – «ОСЕННИЙ».

(С)…Те, кто за 3 года моего периодического присутствия на сайте успели немного познакомиться со мной, давно уже поняли, как, к примеру, я отношусь к «любовной» лирике, в массовом сетевом ее воплощении. Так вот, должен вам сказать, и к лирике «сезонной» отношение мое мало чем отличается. Особенно – к весенней и осенней, поскольку именно в эти времена года количество словесной воды, выливаемой в Сеть, прямо пропорционально количеству природной (дожди, наводнения, паводки и т.д. и т.п.). Это – как массовый психоз, регулярно, два раза в год, накатывающий на нормальных, вроде бы, людей. И сотня тысяч «поэтов» бросается одновременно в «творческий процесс» и, перепевая друг друга, клиширует (с разной степенью одаренности) одни и те же – общие – образы и мысли. С той лишь разницей, что весной это – дружная массовая эйфорическая радость, а осенью – сплошная тоска-печаль…(С).

Да-да, уважаемые Дамы и Господа: сплошная грусть-тоска-печаль и всенепременные слезы.

«Вместо брызг фонтанов
Тучи часто ПЛАЧУТ…
…По щекам бумажным
СЛЁЗНО дождь струится…»;

«Гонцы зимы – ветра, торопят осень в путь,
И ПЛАКАЛЬЩИКОВ грёз с собой приводят ПЛАКАТЬ,
Что листьев веера растаптывая в слякоть,
Потоки лживых СЛЁЗ над ними шумно льют…»;

«…плывут мимо парков, оград, разговоров,
ЗАПЛАКАННЫХ окон и серых фасадов…»;

«Осень, как обманутая женщина,
ПЛАЧЕТ опадающей листвой…»;

«У каждой Осени своё дыханье
И ПЛАЧ дождя у каждой… свой…
… Признай победу и встречай подругу!
Она СЛЕЗЛИВА, ветрена, … мудра…»;

«…Дождём СЛЕЗА в часы потери…»;

«Осень ОТПЛАКАЛА дождями на площадях и в парках…
…СЛЁЗЫ осени – бриллиантами на нитях паутины…
…Но СЛЁЗЫ этой осени не так горьки …
…СЛЁЗЫ этой осени – терпкого вкуса,
СЛЁЗЫ этой осени, как марочные вина…
…СЛЁЗЫ – единственное лекарство от ожесточения…
…СЛЁЗЫ, СЛЁЗЫ… нет, это дождь моросит…
…И завтра навечно покроется льдом СЛЁЗ этой осени лужица».

«…Осень ПЛАЧЕТ дождём. Попрощаемся с ней…»;

«…осенний водопад
СЛЁЗ, невыплаканных летом…»;

Вот уж, воистину – осенний СЛЕЗОПАД, всё смывающий на своем пути.  

Ах, до чего же,  извините, скучно, уважаемые Дамы и Господа!

И что, в данном случае, самое тоскливое – так это то, что все это не просто случайные цитаты из непрерывного массового потока осенних стихов, ежедневно – десятками тысяч появляющихся сейчас на всех литсайтах – это цитаты из стихов КОНКУРСНЫХ! Вот и складывается ощущение, что главная задача конкурсантов – решить между собой, чей же «ОСЕННИЙ ПЛАЧ» изящнее, красивее, «многозначительнее» и душещипательнее остальных.

Короче говоря, прочитав все это,
«…Выть охота на луну,
Но она за пеленою…»,
как написал в своем стихотворении один из конкурсантов. А потому, вполне естественно, что разбирать подробно, переливая из пустого в порожнее всю эту соленую от слез осеннюю воду, у меня нет, ровным счетом, никакого желания.

И, тем не менее… положение обязывает. sad А потому, я, пожалуй, все же немного поговорю… но только о тех стихах, в которых, на мой взгляд, отсутствует (или, если и присутствует, то в терпимом количестве) это «…круговращенье поэтического сплина…», как выразился в другом стихотворении другой автор. Ну, и, возможно (в чем вовсе не уверен), слегка зацеплю попутно те, о которых, мне думается, стоило бы чуток поговорить, поскольку увидел я в них энное количество симптомов общего порядка.

Обычно я в своих обзорах, первым делом, начинаю методично долбать всех, кого только можно, а добрые слова приберегаю напоследок, но на сей раз поступлю в точности до «наоборот», и начну с единственного, пожалуй, по-настоящему приглянувшегося мне стихотворения «Осенины» – лучшего, на мой взгляд, стихотворения конкурса. Начну, потому что мне хочется, в меру моего разумения, защитить его от того (пусть даже и не слишком большого) количества претензий, которые прозвучали в комментариях. Защитить, хотя я прекрасно понимаю, что автор совершенно в этой моей защите не нуждается.

ОСЕНИНЫ

Чередили осенины, то погоже, то негоже,
Заплетали в одну пряжу и снега и бусенец,
Расписные листобойцы мягкую постель стелили,
Наливное бабье лето провожая под венец.

Отпевали красно солнце за покосом и за жнивой,
С Богородицей встречали осенины по ручьям,
Ульи в погреб убирали, да ходили по рябину,
Кисти спелые делили с зимней птицей пополам.

Заводили хороводы, посиделки, и застолья,
Песней русской продирали до мурашек по костям,
Гнали гончих чернотропом за косыми беляками,
И ходили нарядившись по капустенским гостям.

Провожали осенины лето знойное ненастьем,
Да из ясени поили непогодой на весь год,
Зазывали осенины, то на пляски, то на жатву,
Чередили осенины, двор рядили в семь погод.

И первое, что мне хочется сказать – эти стихи не стилизация. Они по-настоящему фольклорны, самобытны и, если угодно, достоверны. И по содержанию (спасибо, Эндрю!), и по форме (совершенно прав Евгений), и по лексическому наполнению (умница Наташа, пополнившая свой словарный запас).

Вот и начнем, пожалуй, с лексического наполнения.

В качестве одного из типичных примеров стилизации, хочу предложить вашему вниманию, уважаемые Дамы и Господа, цитату из третьей части романа Зиновия Бедакина «Угодья и половодья» (это, если помните, персонаж из замечательного рассказа Аркадия Бухова «Рождение языка»):

"Игнатий задрюкал по меже. Кругом карагачило. Сунявые жаворонки пидрукали в зукаме. Хабындряли гуки. Лопыдряли суки. Вдали мельтепело"…

Если взять в руки диалектологический словарь – в нем можно будет найти практически любое слово, использованное знаменитым советским писателем Бедакиным. Но если перевести эти диалектизмы на обычный, литературный русский язык получится, извините, бред сивой кобылы:

"Игнатий прыгал на одной ноге по меже и ловил рыбу. Небогатые жаворонки запрягали лошадей и били сапогами простоквашу. Свистели колёса, вбивали гвозди суки. Вдали было весело".

Так вот, если большинство авторов, пытающихся писать стилизации, имеет, как и Бедакин, весьма приблизительное представление о материале, на котором они их застраивают, то автор этого стихотворения знает материал досконально, и каждый диалектизм существует в его стихах на своем месте, и именно в том значении, которое ему действительно присуще.
Поэтому я просто пойду по порядку.

«Чередили осенины, то погоже, то негоже,
Заплетали в одну пряжу и снега и бусенец,
Расписные листобойцы мягкую постель стелили,
Наливное бабье лето провожая под венец…»

Со словом «ОСЕНИНЫ» я – сугубо городской питерский житель – впервые в жизни столкнулся лет, этак, 35 назад, услышав на одной из наших кухонных посиделок песню Виктора Берковского (Царство ему небесное) на стихи Дмитрия Сухарева, которая так и называлась: «Осенины». И очень уж меня, помнится, тогда это слово заинтересовало. А потому я полез в библиотеку (Интернета тогда еще не было), прочел все, что только мог найти по этому вопросу, и выяснил для себя, что «осенины» – это целый ряд обрядов и праздников, существовавших на Руси, еще в дохристианские ее времена, когда и календаря-то люди не знали, и праздновали по погоде и урожаю. Это уже потом, по причине неизбывности этих проявлений язычества, Осенины, так же, как и Масленица, были привязаны к датам праздников христианских, а потому «первые осенины» привязаны ко дню Симеона (Семёна) Столпника, прозванного в народе Летопроводцем, то бишь к 14 сентября, «вторые осенины» постепенно слились с образом Богородицы, и отмечаются 21 сентября – в праздник Рождества Пресвятой Богородицы, ну, а «третьи осенины» – к празднику Воздвижения Креста Господня – 27 сентября. А вообще-то, в разных областях осенины празднуют в разное время, начиная с августа – от второго, даже, кое-где от первого Спаса, вплоть до Покрова, и даже еще чуть позже, поскольку языческие осенины вообще приходятся на 4-е число месяца ЛИСТОПАДА, т.е. на 17 октября по новому стилю. Ну, а мы – восточные славяне – со времен крещения Руси и по сей день – живем по двоеверческой традиции, в которой христианство мирно уживается с язычеством, и которая так не понятна людям западным.

Так что, речь в стихотворении отнюдь не о начале осени, а вовсе даже о весьма продолжительном ее периоде. Но это вовсе не означает, что автор поставил перед собой задачу описать в хронологическом порядке эти праздники. Дело в том, что глагол «ЧЕРЕДИТЬ» означает не только «устанавливать очередь, упорядочивать», не только «перемежаться поочередно», когда, к примеру, дождь или бусенец (снежная морось или самый мелкий, как туман, дождь) чередит со снегом, но еще и «приводить в порядок, прибирать, обихаживать, подготавливать загодя». Вот и подготавливают осенины бабье лето к встрече с первым зазимьем, когда к Покрову на приготовленную заранее мягкую постель из листьев, сбитых с деревьев "ветрами-листобоями", ляжет снег, как головной платок (покров), которым покрывается невеста во время свадебного обряда.

Ну, дальше, по-моему, все, что автор рассказывает и показывает нам, предельно понятно и просто:

«…Отпевали красно солнце за покосом и за жнивой,
С Богородицей встречали осенины по ручьям,
Ульи в погреб убирали, да ходили по рябину,
Кисти спелые делили с зимней птицей пополам.

Заводили хороводы, посиделки, и застолья,
Песней русской продирали до мурашек по костям,
Гнали гончих чернотропом за косыми беляками,
И ходили нарядившись по капустенским гостям…», –

вот только мне, как когда-то незабвенному Зяме Высоковскому в роли пана Зюзи, очень хочется немножко поговорить «О ЗАЙЦАХ». Потому что меня настолько поразил один из комментариев, что я не поленился скопировать из него «заячий» абзац.

(С) « - в начале осени зайцы-беляки?..». (С)

Уважаемая комментатор! А что, по-вашему, зайцы-беляки существуют только зимой, а в другое время года их называют как-то иначе?.. может быть, «русаками»? Уверяю Вас, заяц-беляк и зимой, и весной, и летом, и осенью, короче – всегда так и называется: «БЕЛЯК». Разновидность зайца такая. И летом его почти невозможно отличить от русака. И линяют они оба два раза в год. Просто русак, линяя осенью, остается серым, а беляк постепенно белеет. Причем, линять беляк начинает в августе, а заканчивает в середине ноября. Осенью первыми вылинивают задние ноги, круп, затем передние лапы и бока. Вот и бегают по чернотропу этакие пегие зайцы. Дольше всего летний мех остается на спине и около глаз. Весной линька идет в обратном порядке – со спины. Это я вам, как бывший охотник говорю.
А об охоте с гончими по «ЧЕРНОТРОПУ» очень хорошо писал Бунин в рассказе «Антоновские яблоки»: «Зверь теперь в поле, на взметах, на чернотропе, а в лесу он боится, потому что в лесу ветер шуршит листвою».
Ну, а «чернотроп» – это осенние холода до выпадения снега, а также дорога, путь, да и просто промерзшая земля, не покрытые еще снегом.
А вот еще одна цитата: «В этом году до января чернотроп был. Земля застыла, звенит, даже с дубков лист опал, а в лесу хоть бы снежинка». Арамилев, «Заколдованная лиса». (Это все я из словаря содрал).

По поводу «мурашек по костям». Лично я воспринимаю это выражение как вполне допустимую гиперболу. Вот, к примеру, что писалось в прессе о Пелагее Хановой: (С) «Когда слушаешь пение Пелагеи Хановой, мурашки бегут по телу – и кажется, что они, вместе со звуком, как рентген проходят сквозь кожу и мясо, начиная гулять уже по костям». (С)

Ну, и, наконец, мне хотелось бы заострить ваше внимание, уважаемые Дамы и Господа, на том, что все, что существует в этих стихах – это реалии СЕВЕРА. А северная погода очень своевольна и непостоянна, а потому может меняться по семи раз на дню. Ну, а что до народных примет и прочих подробностей - все желающие спокойно могут погулять по интернету с поисковиком.

Провожали осенины лето знойное ненастьем,
Да из ясени поили непогодой на весь год,
Зазывали осенины, то на пляски, то на жатву
Чередили осенины, двор рядили в семь погод.

Но вот на что мне хотелось бы обратить авторское внимание – так это на финал. Мне кажется, он несколько расплывчат. И если бы автор подумал над тем, как завершить стихотворение, поставив в нем сильную, жирную точку – цены бы стихам не было. Вот, пожалуй, моя единственная серьезная претензия к этой работе.

И так как это единственное, к сожалению, стихотворение, которое меня на этом конкурсе согрело, я, пожалуй, отдам ему все свои разрешенные 15 баллов, а оставшиеся 21 поделю между  остальными стихами, в зависимости от их версификационно-смыслового уровня.
А всем остальным своим коллегам-конкурсантам хотел бы сказать, что понятие «Поэзия» и понятие «версификация» это далеко не всегда одно и то же.

Если кто-то из еще не голосовавших со мной не согласен – голосуйте, пока еще есть время!

На этом позвольте мне временно прерваться (дела). Остальную – очень короткую часть этого, с позволения сказать, «обзора», а также и оценки .вывешу чуть позже. Надеюсь, не заставлю вас долго ждать.

* * *

Нет, ну, ведь это ж надо, уважаемые Дамы и Господа!
Вернулся это, значит, я домой, сел за ПК, открыл папочку с конкурсными стихами, выкинул из нее «Осенины», собственную рифмованную поделку, а также – те стихи, что показались мне откровенно слабыми… подсчитал оставшиеся… и обомлел: точненько 21 осенний опус – ровно столько, сколько баллов у меня осталось в загашнике. Вот ведь везуха какая! Не надо голову ломать, кому дать два балла, а кому – один. Всех скопом – под одну гребенку!
Так что, и подробно писать еще о каких-то отдельных работах, вроде бы, нет необходимости. Да и невежливо было бы по отношению к другим равнооцененным. Так что я уж лучше сразу – про обещанные симптомы. Причем, на конкретных примерах. Остальные - те, кто не будет упомянут, пусть не обижаются и знают, что к ним это тоже, в какой-то степени, относится.
Итак…

НУ-С… ЧЕМ УДИВЛЯТЬ БУДЕТЕ, УВАЖАЕМЫЕ КОНКУРСАНТЫ? – запросто мог бы я озаглавить свой обзор.

«Эх, что бы мне этакое… необычное загнуть?», – думает, наверное, почти каждый автор, решивший принять участие в конкурсе и познакомившийся с темой. И каждый решает эту проблему по-своему. Ну, а поскольку времени на то, чтобы семь раз отмерить, прежде, чем один – отрезать, у авторов нет, вот у них  эти самые симптомы в стихах и проявляются.

Симптом первый: МЫ НЕ ВИДИМ ТО, О ЧЕМ ПИШЕМ.

Ярчайший пример – стихотворение «Военное».

В сером небе бушлаты –
Тучи строятся взводом,
Капли, будто солдаты,
Выступают походом;

Переходят в атаку –
Штык к штыку: плотным строем.
Море ввяжется в драку,
Быть крещению боем:

Шторм, как залпом, по скалам,
Пулей — галькой гостинец,
Стонут падубы* в алом:
Ранен лес – пехотинец…

Мокнут дни – партизаны,
Жду прогноза солдаткой,
Сводки пишут: «Туманы»,
Как шифровка, украдкой,

Дождь морзянкой за рамой:
«Солнце пленное где-то…»,
Желтый лист — телеграммой:
« =Год не жди меня =
= Лето= »**

————
дерево с вечнозелеными листьями и
красными (кровавыми) ягодами.
**Выделение слов текста как в старой
телеграмме.

Вот ведь какая штука: решил, значит, автор удивить нас неожиданными – «военными» образами и метафорами, напридумывал их, бог знает, какое количество, собрал в одну кучу, да и выложил перед нашими изумленными глазами. А вот о том, в какую же они РЕАЛЬНУЮ картину складываются, как-то не подумал. А зря! Иначе бы он понял всю абсурдность написанного. Взвод черных бушлатов – не иначе, как десант морской пехоты, и из этого взвода, из этих черных бушлатов, плотным строем выступают походом солдаты. С кем они идут воевать – непонятно. Скорее всего, с одним одиноко стоящим пехотинцем (лесом), поскольку море ввязывается в драку (заметьте, не в бой, а в драку), очевидно, когда та уже началась. Ввязывается, и ну пулять галькой по скалам! Наверное, чтобы и те проснулись и маленько кулаками помахали. Причем, в каком времени и в каком пространстве вся эта битва происходит, понять уже совершенно невозможно, поскольку Дни затаились, как партизаны, и мокнут. А где-то под табличкой «ПЛЕН», как в любимой мною с детства «Швамбрании», сидит с кляпом во рту, плененное солнце. Бред!

Я привел, в качестве примера, лишь одно стихотворение, но пусть не думают остальные авторы, что в их стихах все благополучно: очень многим было бы невредно перечитать написанное и представить его себе, создав воображаемую ленту вИдения.

Симптом второй: МЫ ПЛОХО СЛЫШИМ ТО, О ЧЕМ ПИШЕМ.

К этому моему утверждению можно еще добавить: «Мы плохо слышим то, о чем читаем». Это я в адрес тех, кто, прочитав стихи и сделав восторженное лицо, восклицает: «Ну, надо же! Вот я прочел, и теперь слышу то же самое, уважаемый автор!».

В качестве запоздалых эпиграфов:

«Любите ли вы Брамса?»
(Роман Франсуазы Саган).

– Любите ли вы Брамса?
– Брамса?.. А это – куда?
(Из сетевого диалога).

Если прошерстить последние вывешенные на любом литсайте «осенние» стихи – в каждом, если не третьем, то в десятом-то уж точно – всенепременно будут обнаружены музыкальные ассоциации, поскольку музыка и поэзия испокон веков шагают рука об руку. Недаром античное «Лирика» происходит от лиры, извлекая из которой сладостные звуки Нерон, к примеру, декламировал свои стихи.
Вот и в нашем конкурсе музыка затесалась аж в 4 стихотворения из 29-и

«…А дождь впечатал шаг на струнах наших душ,
На деках наших тел сыграв прощальный туш…»;

«…Заводили хороводы, посиделки, и застолья,
Песней русской продирали до мурашек по костям…»;

«Дышу уходящим осенним забвением.
Ноябрь, понедельник, каприс Паганини…»;

«…Сердце – неприкаянный листок
Медленно кружит
Под звуки Брамса».

Ну, о бредовой абсурдности первого примера кем-то было уже сказано, что до второго – повторюсь: эти строчки полностью в содержательной и смысловой структуре стихотворения, а вот о следующих двух сказать нужно.

«А дай-ка, я привяжу свои «осенние» амфибрахии к Паганини! Вот уж такого – точно – ни у кого не было! К тому же, и слово «каприс» (да еще и, как полагается, через букву «С») – это так красиво!», – решил(ла) автор, и принялся(лась) за дело.

СЛУШАЯ ПАГАНИНИ

«Дышу уходящим осенним забвением.
Ноябрь, понедельник, каприс Паганини.
И тучи – бескрайний обоз в наступлении –
скользят в бесконечной небесной пустыне,
летят, покрывая простуженный город,
грозя непролазной дождливой осадой,
плывут мимо парков, оград, разговоров,
заплаканных окон и серых фасадов —
тяжелые капли с набрякших повозок
стекают на землю… То стихнет, то хлынет.
Предчувствие скорых грядущих морозов,

ноябрь, понедельник, каприс Паганини».

А теперь скажите мне, уважаемый автор: в котором из двадцати четырех «Каприсов» Паганини умудрились Вы услышать ритм идущего по пустыне ОБОЗА, состоящего из НАБРЯКШИХ ПОВОЗОК, С КОТОРЫХ СТЕКАЮТ НА ЗЕМЛЮ ТЯЖЕЛЫЕ КАПЛИ? Может, в четвертом – суровом и величавом? Или – в девятом, который принято считать музыкальным выражением охоты? А осень – это как раз охотничий сезон. Или, что наиболее вероятно, - в знаменитом двадцать четвертом? Других-то народные массы попросту не знают, а этот даже Зинчук на электрогитаре шпарит. Так ведь двадцать четвертый весь застроен на ритмах тарантеллы. А у вас… «Обоз набрякших повозок!» – это у Паганини-то?! Кошмар!

Ну, а теперь скажите мне вы, уважаемые Дамы и Господа: а что если бы в этих стихах на месте Паганини оказался бы, к примеру, Лист… или тот же Брамс? Что бы изменилось в стихах и в вашем к ним отношении?

«Дышу уходящим осенним забвением.
Ноябрь, понедельник, рапсодия Листа.
И тучи – обозом – идут в наступленье,
и гонит куда-то их ветер, со свистом.
Летят, покрывая простуженный город,
грозя непролазной дождливой осадой,
плывут мимо парков, оград, разговоров,
заплаканных окон и серых фасадов —
тяжелые капли с набрякших повозок
стекают на землю… и ветер неистов…
Предчувствие скорых грядущих морозов,

ноябрь, понедельник, рапсодия Листа».

Или так:

«Дышу уходящим осенним забвением.
Ноябрь, понедельник, симфония Брамса.
И тучи – бескрайний обоз в наступлении –
скользят в бесконечном небесном пространстве,
летят, покрывая простуженный город,
грозя непролазной дождливой осадой,
плывут мимо парков, оград, разговоров,
заплаканных окон и серых фасадов —
тяжелые капли с набрякших повозок
стекают на землю, которая в трансе.
Предчувствие скорых грядущих морозов,

ноябрь, понедельник, симфония Брамса».

Нет, мне, конечно, могут возразить: «А как же взмах смычка, который равносилен грому?», на что я отвечу: «Точно так же, как мощный аккорд пианиста, или фортиссимо дирижерской палочки».

Как-то однажды Шуман поспорил с Листом, что напишет для него произведение, которое виртуоз Лист сыграть с листА не сможет. И написал. С финальным аккордом в 11 нот. И Лист пари выиграл. Когда он дошел до коды и увидел аккорд, на который ему не хватало пальцев, он сыграл одиннадцатую ноту своим орлиным носом! Вот так-то. А то «Каприс Паганини», понимаешь ли!..

Про Брамса я уже написал в эпиграфе.

Ну, и еще чуть-чуть – чуть-чуть попозже. Но обещаю – сегодня.

*  * *

К сожалению, вчера, как обещал, не успел. Вывешиваю сегодня, когда уже «сняты маски», но, смею вас уверить, я, дописывая, на ту страничку не заглядывал. Просто за это время я, пожалуй уже половину авторов могу легко определить «по почерку».
Итак, несмотря на то, что уже получил очередную, весьма суровую отповедь, продолжаю, точнее – завершаю свой «обзор», уважаемые Дамы и Господа. Продолжаю, потому что чувства раскаяния никоим образом не испытываю – я же всегда предупреждал и предупреждаю: шибко обидчивым и ранимым мои зловредные комментарии читать вообще не рекомендуется.

Ну, что Вы, Яша! «Кошмар» – это не к качеству стихов. «Кошмар» – это исключительно мой кошмар и ничей больше. Вон – народные массы в восторге! И правильно: Ваши амфибрахии безупречны, и я отчетливо слышу в них медленно ползущий, тяжелый, разбухший обоз. Вот только Паганини, увы, я в них не слышу. Ну, не синхронизируются они как-то у меня. А ведь Ваша задача, как поэта, не проинформировать меня: мол, «я так слышу», а заставить меня услышать то же, что и Вы.

В связи с этим, в очередной раз, рекомендую всем найти и внимательно почитать работы профессора Тарановского, в которых он пишет о необходимости полнейшего соответствия стихотворного размера и содержательной части стихов.

Однако, двигаемся дальше.

Еще о парочке симптомов. Правда, попрошу меня извинить, но из-за нехватки времени, а еще и из своего старческого садизма, я выдерну, дабы не писать ничего нового, длиннющую цитату из той – старой своей статейки, которая до сих пор висит на форуме, и вставлю ее сюда, поскольку в ней как раз и говорится об этих самых симптомах.

(С) «Если тебе нечего сказать – молчи!», – гласит вековая восточная мудрость. Очень, я бы сказал, мудрая мудрость. И все, вроде бы, с этим согласны. Согласны-то согласны… а поговорить-то – хочется! Ну, что ты будешь делать, если очень хочется, хоть что-нибудь сказать?!.. Ну, хочется, вот – и все тут!.. Не важно, что… не важно, о чем…не важно, как… не важно, зачем и для чего. Важно – именно сказать! СВОЕ «веское» слово!.. Самовыразиться!.. Застолбить, как во времена золотой лихорадки, очередной участочек в бурно развивающемся сетевом литературном процессе. Потому что, уж что-что, а посамовыражаться мы, страсть, как любим. Нас – хлебом не корми, дай только посамовыражаться!.. Вот и говорим, повторяя, в разных вариациях, друг друга, практически одно и то же – в прозе, в стихах, в «рецензиях» и «отзывах». А чтобы наши «умные мысли» и поэтические «откровения» не казались банальностями (чем они, чаще всего, в сущности, и являются), стараемся, по возможности, придать им неординарный товарный «внешний вид». И каждый демонстрирует собственную неординарность и уникальность своего творчества по-своему. Одни используют для этого пышные и помпезные речевые обороты, полагая, что стихи «простыми» словами не пишутся. Другие до такой степени «набивают» свои стихи метафорами, олицетворениями, аллитерациями, синкретизмами и прочими выразительными средствами, полагая, очевидно, главным в поэзии именно их количество, что за этим изобилием литературных ИНСТРУМЕНТОВ совершенно пропадает мысль. Третьи изощряются в «поисках новых форм». Четвертые просто играют в слова, предлагая читателям «кроксворды и регбусы», и называют свои игры красивыми и непонятными «…измами», к примеру – «концептуализм», «постмодернизм», и так далее... Пятые категорически не желают использовать в своих опусах заглавные буквы и знаки препинания, и не поймешь, то ли они, и в самом деле, считают, что так – без знаков – значительно красивее, выразительнее и понятнее, то ли просто прикрывают формой свое неумение этими знаками пользоваться. Шестые… продолжать можно до бесконечности. В принципе, собственно, да и Бог бы с нами… но ведь мы еще и пытаемся убедить наивных и менее опытных собратьев по перу в том, что все это – творческие поиски и прорыв в литературу будущего. А наши «младшие братья и сестры» благоговейно внимают нам, говоря про себя, как когда-то говорила моя младшая сестренка, слушая хорошо зарифмованные, но совершенно абстрактные и бессмысленные стихи одного из моих приятелей: «Ух, ты!.. Вот это да!.. Непонятно, но здорово!». И что самое страшное – мы сами верим, что наши поиски – это те самые поиски КАЧЕСТВЕННО НОВОГО ЭСТЕТИЧЕСКОГО РЕШЕНИЯ, о которых говорил все тот же Бродский, забывая о том, что все это, называясь совершенно другими «…измами», было уже задолго до нас, причем, было неоднократно». (С)

Первая половина этой цитаты посвящена третьему синдрому: МЫ ПИШЕМ ДАЖЕ ТОГДА, КОГДА НАМ НЕЧЕГО СКАЗАТЬ.

Примером проявления этого синдрома является, с моей (да и не только с моей) точки зрения стихотворение « Слезы этой осени».

СЛЁЗЫ ЭТОЙ ОСЕНИ

Осень отплакала дождями на площадях и в парках,
Отмыла парапеты, паперти и лестницы,
Ещё вчера повсюду была запарка,
А сегодня тишь и на небе – рожденье месяца.
Пора подвести некоторые итоги:
Слёзы осени — бриллиантами на нитях паутины,
Деревья сбросили свои тоги,
Кусты — узорные цветные палантины.
Но слёзы этой осени не так горьки –
Случались передряги и покруче –
Это прошлой осенью, нас ожидая, в печке тлели угольки,
А ветер хлестал плетью стволы берёз, как самый заправский кучер.
Слёзы этой осени — терпкого вкуса,
Слёзы этой осени, как марочные вина…
Если это роман – то он обязательно «аля руссо»,
А если выстрел, то не всегда в упор, а чаще – в спину.
Но это давно уже не имеет никакого значения.
Ведь если охотишься, то и сам можешь стать целью,
Слёзы – единственное лекарство от ожесточения,
Но только в сердце мы находим эту панацею.
Слёзы, слёзы… нет, это дождь моросит,
Стекает со щёк и с прочих рельефов местности…
И крутится земля вокруг своей оси,
Не ища ни с какою звездой совместности.
Что ж, и каждый осенний лист одинок,
Отрываясь, летит, кружится…
Может, это последний осенний денёк,
И завтра навечно покроется льдом слёз этой осени лужица.

Вот тут я полностью солидарен с Эндрю, написавшим: «…Образы все ну только что молью не изъедены (те, которые более-менее удачны – осень отплакала, выстрел в спину, нити паутины) или совсем нелепы (запарка, подведение итогов, щеки=рельеф местности!!!)…». Я бы сказал еще жестче: «В этом эклектическом наборе чужих клишированных мыслей и образов мысли авторской, при всей видимой тесноте слов, весьма просторно, а потому она, с легкостью необычайной, «растекается по древу». Вот тот самый случай, когда за кажущейся, а в действительности - ложной многозначительностью скрывается (да даже и не скрывается, стоит лишь посмотреть внимательно) пустота. Как когда-то, во времена моей далекой юности, прочитав мои стихи, сказал мне большой поэт Сергей Орлов: «Вам, молодой человек, к сожалению, пока еще нечего сказать читателю».

Что до четвертого синдрома, то я назвал ба его так: ЖЕЛАНИЕ, ВО ЧТО БЫ ТО НИ СТАЛО, БЫТЬ НЕ ПОХОЖИМ НА ДРУГИХ, и ему посвящена вторая половина цитаты.

Пример – «Пингвин и дождь».

ПИНГВИН И ДОЖДЬ

Столице шведских королей
Грозя с небес расправой –
Дождь, из вчерашних «Новостей»,
Грохочет над Полтавой.
Подрастеряв в пути задор –
Он приступает к действу…
Чтобы испортить «коленкор»
«Пингвиньему семейству»!

«Пингвин» похож на букву «ять»
И знает достословно,
Что между капель путь искать –
Не значит жить духовно.
Когда стучит по крыше дождь
И сердце в ритме джаза –
Приличных «птиц» бросает в дрожь
Холодного «экстаза».

… Пусть ты не Герда, я не Кай –  
Давай поверим чуду!
Цейлонский слон зовет на чай,
Чихая на простуду.
Туманным образом в окне    
Приказов ждет дворецкий…
Хоть, согласись, тебе и мне
Привычней завтрак шведский.

Возможно истина в воде…
И в такт дождям сезонным –
Танцует Осень па-де-де,
Кружась виденьем томным.
И я легко могу понять
Дам, одержимых сплином…
Не надо, дамы, назначать  
Свидание «пингвинам»!


Любые стихи этого автора ни с кем не перепутаешь. Автор очень любит загадывать нам «загадки», а потом, получая, скорее всего, от этого огромное удовольствие, весьма пространно разъясняет нам – темным, что же он в своем интеллектуальном стёбе, который он называет красивым античным термином «Меннипеи», имел в виду. Вот и в этом стихотворном ребусе, запихав Стокгольм в Полтаву, он, хихикая и потирая руки, спрашивает нас: «Ну, как? Сообразили?». Ну что ж… исходя из того, что автор в своих объяснениях очень часто ссылается на психиатрию, я мог бы предположить, что в данном случае он имел в виду так называемый «Стокгольмский синдром». Так в популярной психологии называется защитно-подсознательная травматическая связь. Иначе говоря – взаимная или односторонняя симпатия, возникающая между жертвой и агрессором в процессе захвата и применения (или угрозы применения) насилия. Не так давно, Владимир Вятрович в родном из интервью заявил: «Украинцы страдают «стокгольмским синдромом»... Речь шла о взаимоотношениях России и Украины и пресловутом «Голодоморе». Ну, а по поводу взаимоотношений пингвинов и дам – тот же Стокгольмский синдром может быть применен в бытовом плане. Наверное, при желании, я мог бы найти и другие варианты расшифровки авторских загадок. Беда в том, что мне просто некогда, да и незачем заниматься этой бесполезной работой. С античных времен существовали два вида смешного – юмор и сатира, с их разновидностями.  В конце прошлого века появилось такое заметное явление, как стёб. Юмор никогда ни на что не претендовал, сатира, как средство борьбы, всегда была, по сути своей, конструктивна. Стёб же изначально деструктивен. Оборжать можно все, что угодно, не предлагая ничего взамен. И если стеб в конце прошлого века, в условиях разваливающегося «социализма» можно было, с большой натяжкой, считать явлением прогрессивным, то сегодня это, право же, уже анахронизм.

Ну, вот, на этом я, пожалуй и закончу о симптомах. Но, прежде чем поставлю последнюю точку, хочу сказать несколько слов еще о двух стихотворениях.

ОСЕННИЙ ДОЖДЬ

Дождь весенний, помнишь, милый, как тобою не могла никак насытиться земля?
Жадно впитывая влагу, оживала новой зеленью, блестела и сияла в каждой капле…
Дождь июльский, помнишь, ливень, силой струй твоих упругих первобытно восхищалась детвора,
Лихо прыгая по лужам, в диком танце оголтело проявляя свой восторг…
Дождь осенний… Ты ли это? Где величие былое? Что осталось от могучего дождя?
Листья сброшенные блёкнут в твоей сырости несносной… Хрипло кашляешь и хлюпаешь… Простужен?
Монотонно тарабанишь, неразборчиво бормочешь, грязь и слякоть ты разводишь, проходя..
Болен старостью… от мысли, что не даришь больше жизнь, и потому-то стал земле своей не нужен.

Странная, однако, ситуация. Мне трудно определить, что эта работа представляет собой по форме, поскольку это и не белые стихи (те должны быть точно организованы ритмически), и не верлибр (в верлибре каждая строка представляет собой определенную ритмическую цитату, а здесь этого нет), и не стихи в прозе, поскольку разбито на строки. Больше всего это похоже на подстрочный перевод с другого языка.
Уважаемый автор! Мне было интересно все это прочесть. Мне интересны Ваши мысли. Вот теперь присесть бы Вам, да уложить бы эти ваши замечательные мысли в не менее замечательную форму. Ведь очень хорошие стихи в результате могут получиться!

Ну, и, наконец – последнее, что мне хотелось бы сказать:

Уважаемые конкурсанты и просто читатели! Приношу вам свои глубочайшие извинения. Стихи без названия под номером 28 «Все мы счастья ждем…» не мои. Это стихи Агнессы Валавиной –  персонажа из моей пьесы «Курортный блюз» - питерской поэтессы бальзаковского возраста, отдыхающей в Коктебели.

* * *

Все мы счастья ждем:
Вот бы – поровну!..
Проливным дождем
Небо прорвано…

На душе с утра
Так ноябрево!..
Отошла пора
Лета бабьего –

Бабьей зрелости…
Зрелой спелости…
Спелой сладости…
Сладкой радости…

И хотела б я
Жить, блаженствуя –
Не в любви моя
Доля женская.

Праздник? – вот еще!
Что мне праздновать?
Осень – общая,
Судьбы – разные.

Дашь душе простор –
И она поет!
Есть судьба-восторг
И судьба-полет.

В них и сена стог,
И счастливый стон,
И прощанья крик
В этот дивный миг…

А судьба-печаль –
Как осенний дождь:
Не смахнешь с плеча,
Не стряхнешь с подошв…

И печать ее
Не сотрешь с лица -
От зачатия
Не смывается.

Дай тебя обнять,
Запоздалый дождь!
Успокой меня,
Раз уж ты идешь,

Помоги принять,
Со смирением,
И судьбы печать,
И сомнения.

А послал эти ее стихи на конкурс я исключительно из хулиганства и любопытства. Очень уж мне любопытно было, как же их воспримут не простые зрители (в спектакле), а собратья и сосестрия поэтессы по перу. Удовольствия, в связи с этим, я получил море. Еще раз прошу меня извинить, А Танечку – исключить их из публикации в книжке, поскольку, разумеется, под своим именем я их публиковать никогда не стану.

А теперь позвольте откланяться и пожелать вам – как следует, и как можно дольше – отдохнуть и от меня, и от моих пропитанных ядом обзоров.

Искренне любящий и уважающий вас В. Безладнов.
Так «Верую!» или, все же, «Не верую»?
+13
Так «Верую!» или, все же, «Не верую»?
(Краткий обзор конкурса «Верую!» на www.forum.swetkidoma.net )


Мда-с… уважаемые Дамы и Господа!

Как писал и пел, в свое время, Владимир Семенович Высоцкий:
«Кто верит в Магомета, кто – в Аллаха, кто – в Иисуса,
Кто – ни во что не верит, даже в черта, назло всем, –
Хорошую религию придумали индусы,
Что мы, отдав концы, не умираем насовсем».

И ведь, действительно, стоит только задуматься о том, сколько же существует в нашей жизни самых разнообразных «…измов», связанных с религией, – с ума сойти можно!
Тут тебе – и «Теизм», и «Атеизм», и «Деизм», и «Пантеизм», и прочая… прочая… прочая… Есть даже не слишком благозвучный «Паганизм», что в переводе с латинского «Paganus» означает «Язычество» или «Идолопоклонство».
Теисты (а в их числе, кстати, среди прочих, и христиане, и иудеи, и мусульмане), с пеной у рта, доказывают всем и каждому, что мир создан существом (или сущностью) по имени Бог, поскольку он (Бог), как бесконечная, всеобъемлющая ЛИЧНОСТЬ, стоит и над человеком, и над природой, и над всем мирозданием, которое есть, всего лишь, результат Его Божественного Промысла. Доказывают-то они, по сути, одно и то же, говорят о любви к ближнему, но, при этом, на протяжении множества веков грызутся между собой, причем, грызутся очень часто, и до очень большой крови, выясняя, чей Бог лучше, чей Бог правильнее, чей Бог старше…
А вот деисты – так те, не опровергая утверждения теистов о том, что мир создал Бог, ни за что не хотят поверить, что он способен заниматься наведением порядка в созданном им пространстве, поскольку ЛИЧНОСТЬЮ, в нашем понимании этого слова, его не считают. Мол, так это… случайно создал, а потом, фигурально выражаясь, наплевал и забыл. А мы тут – отдувайся!…
Пантеисты рвут на груди рубахи и кулаками доказывают и тем, и другим, что Бог – это Природа, а Природа – это Бог.
Ну, а об атеистах и говорить нечего!.. Подарили им, в свое время, два бородатых теоретика совершенно замечательную дубину, для которой придумали не менее замечательное название – «Диалектический материализм» (диамать их…), так атеисты, с тех пор, на радостях, носятся с этой самой дубиной, как дураки с писаной торбой, и колошматят ею всех, кого ни попадя. Да еще и молятся на нее, с тех пор как Диамат стал нашей государственной религией, уподобляясь тем самым «паганусам», в имени которых народ русский давным-давно поменял букву «А» на букву «О».
Вот ведь, какие страсти-мордасти творятся, на протяжении множества веков, в религиозных, околорелигиозных и антирелигиозных сферах!

Ну, а что же у нас, уважаемые Дамы и Господа? На нашем конкурсе?
Ведь, судя по его названию – «Верую!», вполне можно было ожидать самого, что ни на есть, настоящего взрыва… выброса в интернетовское пространство множества страстных, пламенных, искренних, до исповедальности, стихов; можно было ожидать столкновения идей, конфликта полярных мнений, борьбы… не той – за место в «заветной десятке» – а той, в которой каждый из авторов убежденно отстаивает собственное мировоззрение; можно было ожидать, наконец, от авторов попыток осмыслить свои взаимоотношения с Богом (если, конечно, эти взаимоотношения имеют место), осмыслить извечный конфликт между Отцом и Сыном… осмыслить на своем, личном примере…
Ведь, как замечательно написал в одном из недавних постов Игорь Некрасов: «…И, помилуйте, где же найти свободней тему, чем предложенная в этот раз...Имхо, свободней некуда. Ведь это же такое личное и индивидуальное, что просто не бывает свободнее. Вот только писать надо честно, от себя…».

И что же в результате? Тишь да гладь, да (сознательно беру с кавычки) «Божья благодать». Слова… слова… слова… Этакий, я бы сказал, усредненный околотемный «детский лепет». Усредненный – потому что, к глубочайшему моему сожалению, хотя здесь почти и нет откровенно скверных стихов, но ведь и таких, о которых, прочтя, можно было бы сказать: «Ах!», – увы, нету тоже. Вроде бы и мысль есть – ан, нет – исполнение хромает, или наоборот блестящая форма, а по содержанию – пшик! Ну, точно, как в той замечательной русской поговорке: «Это ничего, что у меня грудь впалая, зато спина – колесом!». Впрочем, мы с вами прекрасно знаем, что даже в очень слабых стихах всегда можно, при желании, найти что-то пригодное для того, чтобы за это самое «что-то» зацепиться, ну, а в тех, что посильнее – то, к чему можно придраться.

Кстати, весьма любопытную закономерность обнаружил я, читая конкурсные стихи: как минимум, в 50% всего, что прислано на конкурс, авторы – так или иначе, в том или ином аспекте – веру в Бога ставят в прямую зависимость от страха смерти.
Но может ли существовать убежденное – «Верую!» рядом со страхом? Это уж, скорее, скромненькое и робкое, уговаривающее самого себя – «Верю». «Верю, и очень надеюсь, что это действительно так».
Я – не лингвист, не филолог, но даже мне откуда-то известно, что синонимы бывают
нескольких видов: полные (абсолютные), семантические (иначе говоря – смысловые), стилистические и семантико-стилистические. Даже не стану, в силу филологической безграмотности, пытаться определить, к какому именно виду относится синонимическая пара «ВЕРЮ – ВЕРУЮ», но уж в том, что не к абсолютному, уверен твердо.
Можно сказать: «Я верю тебе!». Сказать: «Я верую тебе» – попросту абсурдно. Или, к примеру, представьте себе Бернеса, поющего: «Верую в тебя – дорогую подругу мою». Даже если бы такой текст точно укладывался в мелодию, все равно он вызвал бы у вас совершенно не те эмоции.
Да, можно произнести и «Я верю в Бога», и «Я верую в Бога!», но всегда ли это одно и то же? Не говорит ли, в первом случае, в нас тот самый необъяснимый, панический, животный страх, который начинает, с приходом определенного возраста, периодически мучить нас по ночам? А ведь конкурс-то называется: «ВЕРУЮ!».

Короче говоря, все мои «режиссерские» надежды на то, что конкурс будет бурным, на то, что в нем, в отличие от прошлых конкурсов, появится конфликт (не в смысле скандала и ругани, а в смысле драматургии), появится интрига (и не только в том, кто же займет первое место), как мне ни горько это сознавать, рассыпались в прах. Не помогло даже специально написанное и посланное на конкурс откровенно протестное стихотворение, которое должно было послужить этаким раздражителем, вызывая ответные протестные эмоции, будоражащие творческий процесс:

«ВЕРУЮ!..»

Не могу терпеть лицемерия! –
До сих пор к нему не привык…
И хотел бы воскликнуть: «Верую!», –
Да немеет в гортани язык.

И хотел бы, отбросив сомнения
Жизнь прожившего старика,
Осенить себя крестным знамением –
Да не слушается рука.

Нет… не то, чтоб я шел, убежденно,
Рука об руку с атеистами…
Просто мне – в «Советах» рожденному –
Как и в детстве, неясно, где истина.

И всему моему поколению,
Полагаю, не менее сложно
Изменить свое мировоззрение,
Что со школьной скамьи в нас вложено.

Я смотрю, как легко коммунистами
Совершается этот шаг:
Как – в церквях – они крестятся истово,
Сладким ладаном дружно дыша,

Как, ретиво в молебнах участвуя
(Непрерывно – не тот, так другой),
Принимают Святое причастие
От недавних «идейных врагов»…

Ни на грош, не верю, что – искренне,
Хоть распните меня стократ:
Храм для них – не дорога к истине,
А борьба за электорат.

И другие партийные лидеры,
Чтоб от прежних «вождей» не отстать,
Точно так же, ведут свои игры
В тех же самых святых местах…

Литераторы достославные,
Словно после «духовных клизм»,
Изливают себя в Православии,
Позабыв про «соцреализм»…

Борзописцы от графомании,
Не достигшие зрелых лет,
Не прочтя Святого Писания,
Прут туда же – за старшими вслед…

На заборе – аншлаг! Это просто
Не укладывается в голове:
О Святом Серафиме Саровском
Кем-то мюзикл поставлен в Москве!..

У армейской и флотской элиты,
В наше время, принцип таков:
«Поголовно, сменить замполитов
На священников-политруков!»…

Дескать, лица духовного чина,
Уповая на имидж свой,
Изничтожат в войсках дедовщину
И поднимут дух боевой…

Церкви строятся в зонах лагерных –
Изменился тюремный устав…
Скоро будут – светло и благостно –
Грабить, с Господом на устах…

Власть сюсюкает с иерархами…
Патриарх президенту – друг…
Иерархи, без Божьего страха,
Освящают вертепы ворюг…

Вся страна завопила: «Верую!» –
Молодежь… и седые, как лунь…
Лицемерие!.. Ли-це-ме-ри-е!.. –
Повсеместно – куда ни плюнь!..

Каждый вправе выбрать дорогу
И, до смерти, идти по ней.
И не важно, веришь ты в Бога
Или веришь, что Бога нет.

И не важно, с каким ты знаменем –
Полумесяца или Креста… –
Важно, чтобы мы твердо знали
Постулаты ученья Христа!

Чтоб в поступках мы были им верными!..
Чтоб чиста была каждая мысль!..
Потому – заявляю: «Верую
В честность, совесть и здравый смысл!

В справедливость и искренность верую!
В изменения в нашей судьбе!
В то, что нужно бороться со скверною –
В жизни, в обществе… и в себе!

В этой вере наш путь стоический!
Только в ней!.. и, пока я жив,
Безоглядно и фанатически
Этой вере готов служить!».

©Владимир Безладнов, 2008 г. Саров.

Не помогло, а жаль. Ну, что ж… будем продолжать тихо, дружно и мирно любить друг друга, любить природу, осень, зиму, весну и лето, будем дружно верить или не верить в Бога, и, разумеется, будем писать об этом стихи.

Ну, а к чему я завел всю эту бодягу про «атеизмы», «теизмы» и прочие «…измы» – сейчас попытаюсь ответить.
Дело в том, что в другом из недавних постов прозвучала одна зацепившая меня мысль: мол, ни авторы, ни члены жюри, в данном случае не смогут быть беспристрастными, поскольку они… (С) «…сознательно или подсознательно, оценивают не качество произведений, а взгляды авторов. Отдают баллы тем, кто думает и чувствует так же. Правильно ли это? Нет. Естественно ли? Да, конечно. Кто выберет даже безупречную форму, если содержание чуждо?» (С).
Так вот… твердо и уверенно, как и в присланном мною стихотворении, заявляю: ни к одному из этих «…измов» я отношения не имею, а потому, уважаемые авторы, можете быть абсолютно уверены: судейство мое будет совершенно беспристрастным. В качестве доказательства – приглашаю любого желающего посмотреть, как дружно уживаются рядышком на одной из моих книжных полок Библия и Коран, Евангелие и старенький студенческий учебник по Диамату, и даже Тора шебихтав, т.е. письменная Тора, текст которой, в русском переводе, я скачал из Интернета и распечатал. Как жаль, что оттуда же нельзя скачать и Тору шебеалпэ – Тору устную, без знания которой я, вряд ли, смогу до конца понять прочитанное. Ну, и кроме того, всем моим старым знакомым давно известен мой вредный и нудный характер, а поскольку я, на этот раз, не буду разбирать все стихи, а ограничусь только теми, о которых, как мне кажется, стоит поговорить – надо же мне было каким-то образом довести обзор до привычного им размера.

Начну с того, что половину стихов сразу же сброшу в корзину, чтобы освободить пространство. Среди них есть и откровенно слабые (не буду, на сей раз уточнять, какие именно, и почему, поскольку тема такая, что желание говорить о ней тоже чего-то стоит), есть стихи и покрепче, но уж больно похожи они на все те, что сотнями появляются ежедневно на литсайтах в рубрике «философская и религиозная лирика». Немного попозже, когда я прочту оставшиеся еще несколько раз, такая же участь постигнет еще некоторые. Ну, а те, которые останутся после второго сита, буду еще раз читать и, по ходу, по возможности, кратко комментировать.

Итак, начнем.

2. РУССКИЙ ПУТЬ

Искони искали в Беловодское царство
Верную дорогу между гор и болот,
Проваливались как избы в пустоту карста
Ноги в полынью сквозь лукавый лед.
В потаенный путь по тайге, по степи ли
Уходили странники да бегуны.
И клубился в долах и ущельях Сибири
Сизый туман, тосклив и уныл.
Маяком небесным луч звезды Полярной.
Сердцу неуютно: то печаль, то боль.
Миновали блещущий на солнце куполами,
Да чужой теперь нововерный Тобольск.
Саночки по снегу скрипнули тонко.
А простор откликнется холодной немотой.
Поезжай к востоку, Омску и Томску.
Широта да воля… Ан все же не то!
Видно лжепророчили, несли околесицу -
Многие горазды воду в ступе толочь.
В корневищах лиственниц истлевают лествицы,
В ямах да бочажинах догнивает плоть.
Водами обильный бассейн Енисея,
Алатырь-Алтай, всем горам гора.
За спиною – гордая Ангара.
А все то же: кнут, попы-фарисеи…
И не раз Господь дух на прочность испытывал.
Путь по перевалам опасен и крут.
Вместо макарийских желанных обителей
Городки-остроги – Канск да Иркутск.
Уноси в котомке заветные книги.
Где олень бродячий воду лакал,
Мир не на китах – на скитах воздвигни.
Белая водица - священный Байкал?
У божков бурятских клыкастые рожицы.
Никоновским бесам те черти не чета.
В царство заповедное по рекам порожистым.
Вот уж за холмами скрылась Чита.
На ладонях грубых алеют не стигмы –
Ягоды в горсти раздавил невзначай.
Кто ушел на юг, тот сгинул в пустыне,
Догорела праведная жизнь-свеча.
Светлый рай искали за тридевятью реками,
Где пузаты рыбы мечут икру.
Скорбными крестами – путевыми вехами
Странники земной обозначили круг.
И пылали северные сияния
Над могилой, вырытой в вечной мерзлоте.
И звучали моления над Саянами.
Эк, в какую даль кержак залетел!
Странник-старовер качал головою,
Стоя на холме над великой Двиной:
- Где живешь ты праведно, там и Беловодье.
Нужно, чтобы в сердце был рай земной.

Ну, что ж… Весьма познавательно… для тех, кто еще не был знаком с красивой старообрядческой легендой о справедливом и истинно православном Беловодском царстве, которое, как Рерих таинственную Шамбалу, упорно, но тщетно искали те, кто за свое исконное право креститься двоеперстием, а не «кукишем» готовы были, гонимые «еретиками-никонианцами», идти даже на самосожжение.
И мораль финальная хороша… и образная речь – почти разговорная и, в то же время, достаточно ритмичная, приближающаяся к сказительской… и места, описываемые автором, так хорошо знакомы мне, проработавшему в тех краях несколько лет и не раз бывавшему в кержацких деревнях и поселениях… Все бы хорошо, но… все это описано, увы, глазами стороннего наблюдателя. Личной заинтересованности, личной позиции я (и, как оказалось, не только я) здесь не увидел и, очевидно, именно поэтому, как ни старался, так и не смог понять всей глубины мысли, которую автор вложил в название стихотворения: «Русский путь». И это – главный вопрос к автору.
Может быть, автор полагает, что РАСКОЛ – это типичное состояние российского общества? Его карма? Его судьба? И именно раскольничество – его «русский путь»?
А может, он просто предлагает россиянам не ездить за рубежи, в поисках своего «Беловодья», а строить его здесь?
Или же… (бред, конечно, с моей стороны)… считает, что именно старообрядческий уклад жизни, не проведи Петр свои реформы, позволил бы нам не докатиться до нынешнего состояния, из которого мы теперь, с колоссальным скрипом, пытаемся вылезти?..
Так что же, все-таки должна делать Россия, уважаемый автор?.. и что должны делать россияне? И в чем, в конце концов, наш «Русский путь»?
Помните? (С) «…Мы пойдем другим путем!..» (С).smile
Ну, и пара замечаний непосредственно по тексту. Если Вы примете их – правка понадобится минимальная.
Мне, как я уже сказал, нравится ритмическая структура стихотворения, нравится именно своей КАЖУЩЕЙСЯ неорганизованностью. Ведь если причесать его под каноны силлабо-тоники, моментально пропадет его таежный аромат. Но третья строка – просто кошмарна! Во-первых, она моментально разрушает Вами же созданный ритм (прочтите и вслушайтесь!), во-вторых, проваливающиеся в карстовые пустоты избы – это, конечно, очень яркий и зримый образ, но… сравнивать ноги с избами?.. Вот если бы Вы писали, наоборот, об избах, проваливающихся в карстовые пустоты так же неожиданно и легко, как ноги под лед – это было бы и образно, и точно.
Второй момент – это уже в финале:

«…И звучали моления над Саянами.
Эк, в какую даль кержак залетел!
Странник-старовер качал головою,
Стоя на холме над великой Двиной…».

Возможно, Вы посчитаете это несущественным, но мне хотелось бы понять: какой странник-старовер стоял над Двиной? Тот ли что ходил к Беловодью (но тогда невредно бы ему было вернуться), или тот, что никуда не ходил (но тогда откуда он знает, что они дошли до Саян, и почему тогда он «странник). Иначе, в этих двух катренах, стоящих рядом (тем более, Вы сознательно не разделяете четверостишия, что, безусловно, правильно), читается географическая нелепица: Двина, протекающая в Саянах.

04 Урок Отца

В чём ценность жизни? Кто мне даст ответ?
Читать пытаюсь вновь и вновь Завет,
К Нагорной проповеди снова возвращаюсь,
Но сердце ровно, как часы, стучит,
Не отвечает мудрости - молчит...
Напрасно я к святому причащаюсь.

Всё как у всех, казалось: прочный дом,
Достаток, заработанный трудом,
Есть дерево, и подрастают дети.
Лишь мечется в сомнениях Душа,
Вдруг осознав: не стоят ни гроша
Богатства всей Земли пред ликом смерти.

Осенний дождь по крышам забренчал,
Презрев закон Евклидовых "Начал",
Соединил двух параллелей крылья -
Смешалась влага Неба и Земли.
В потоках вод, что сферу оплели,
Евангелия тексты вдруг ожили:

Представилось виденье - Лик святой
И голос, прозвучавший над водой,
Средь волн реки, недружелюбно-серой,
Промолвил громогласно мне: "Иди.
Сомненья успокой в своей груди.
Господь с тобой - иди и свято веруй".

"Так не бывает!" - страх меня настиг.
Виденье растворилось в тот же миг,
Лишь по воде следы пошли кругами.
Заныло сердце бедное в тоске:
Он разглядел, что Дом мой - на песке,
Хотя в фундамент Им завещан камень.

"По вере Вашей да воздастся вам!" -
Впервые внял я Истины словам,
Спустившимся с небес Благою Вестью.
Я понял, что услышал глас Творца,
И в сердце снизошла любовь Отца,
Взор просветлел: урок был пройден с честью.

Сомненья в прошлом. Знаю: Он простит,
И длань протянет, и перекрестит,
Ответы Душам страждущим подскажет,
И на стальной поверхности воды
Оставит вновь Мессия нам следы,
И звёздный путь к Нему пред нами ляжет…

Интересно, в каком городе проживает автор этого стихотворения, так изящно и виртуозно исполненного технически. Думается мне, почему-то, что это мой родной Петербург, по мокрым набережным которого я так соскучился. А вся эта жуткая история со счастливым концом случилась во время очередного питерского наводнения.

Ну, вот… почти в самом начале мы и подошли к первому стихотворению, в котором присутствует страх. И не только страх смерти, «пред ликом которой не стоят ни гроша богатства всей Земли» (извините за вывернутую цитату), но и страх, который испытал лирический герой, «увидев лик» и «услышав глас Творца». «Виденье растворилось в тот же миг», но, в тот же миг, именно после этого панического страха наш ЛГ и уверовал. Мало того –

«И в сердце снизошла любовь Отца,
Взор просветлел: урок был пройден с честью».

Это как же понимать такую любовь? Ни с того, ни с сего, грозить Сыну вторым Всемирным Потопом.
Знаете, это очень похоже на старый анекдот, который очень уморительно рассказывал мне когда-то мой друг Фимка Майзель: «Хаим! Ты на кого делаешь ножкой топ? Ты делаешь ножкой топ на свой отец! Снимай штаны – я набью тебе морду, и ты будешь плакать, как Шекспир!». А ведь, в данном случае, Сын даже ножкой на него не топал. Жил себе, жил, все, что должен сделать мужчина, исполнил, ну, сомневался, но ведь читал Завет – так нет – Отцу еще и АБСОЛЮТНУЮ веру подавай… из-под палки, под страхом смерти. Хороша, однако, педагогика!
Нет, уважаемый автор! Вы меня не убедили. В такого Отца я не желаю уверовывать.

Кстати, я согласен с Сергеем. Если отрезать две первых строфы, получится даже не одно, а целых два самостоятельных стихотворения.

06 Верую...

Верую в то, что однажды в заброшенной церкви
девушка Блока споет о приходе весны,
верую в то, что когда-нибудь кончатся смерти
наших мальчишек, что брошены в пекло войны.
Верую в то, что простая улыбка Джоконды
мир этот черный окрасит в иные цвета.
Верую в солнце на шпиле и стеклах ротонды
дома Пашкова и верую в силу Цвета -
евской строки и мамимо доброе слово,
имя отца и привычную русскую речь,
верую в доблесть - Великой Державы основу,
верую в теплые руки и жаркую печь,
в запах сосны и багульника алые ветки,
в россыпи ягод лесных у меня на пути..,
верую в птицу, которая рвется из клетки,
и в человека, что дверцу откроет: "Лети!"
Верую в счастье и первое слово ребенка,
верую в верность и силу ладони твоей...
Верую, верую...верой наивной и тонкой
в мудрость и разум пока неразумных людей.
....Верую в то,
что однажды
в заброшенной церкви...

Очень коротко, поскольку это «закольцованное» стихотворение уже успело получить достаточную, даже, с моей точки зрения, чрезмерную порцию восторгов.
Я представил себе, как корректор, по невнимательности, пропустит дефис переноса, а наборщик, с похмела, наберет большую букву «Е», гнусно похихикал над «Евской строкой», а потом мне стало стыдно, и я стал думать над тем, которая же из девушек Блока будет петь о приходе весны? Причем, обязательно в заброшенной церкви. Так и не решив эту непосильную задачу, еще – в последний раз – прочел весь этот традиционный лексический набор лирических поэтесс, который можно было бы продолжать и дальше, до бесконечности, и подумал: а что же в этом стихотворении вызвало такой неуемный восторг масс? Неужели эта его закольцованность и перенос половины фамилии в другую строку показались читавшим этакой, своего рода, неожиданной поэтической смелостью?
А мне думается, это либо верх литературного пижонства, либо недостаток мастерства, либо просто нехватка времени. И вообще, мне думается, это стихотворение нужно писать в одну строку, без разбивки, тогда, возможно и сгладится ритмический сбой. Помните стихотворение «Ландау» (победителя одного из предыдущих конкурсов), уважаемые читатели и авторы?

07 Быль

Человек человека карает.
Первый - Каин. Примеры легки...
От лесов Вологодского края
увезён был он на Соловки.
Среди смрада барачных "покоев",
ослеплявшего к ночи глаза,
ему чудилось слово благое
и его прихожан голоса.
И неслышно он из-под матраса
коробок, но без спичек, пустой,
доставал (вместо иконостаса)
и молился за люд наш простой,
без забот чужакам уступавший
место первое в древнем дому,
забывавший, свергавший, терявший
даже Господа в красном дыму.
А ещё он молился безмолвно
за спасенье палаческих душ...
Море Белое чёрные волны
подливало в небесную тушь.
А когда полосою багровой
новый день темноту рассекал,
божий Ангел с печалью суровой
над Секирной горою* взлетал.

*Соловецкий топоним

Начинаю придираться с самых первых строк.

«Человек человека карает.
Первый - Каин. Примеры легки...».

Это что же, по-Вашему, уважаемый автор? Каин ПОКАРАЛ Авеля? Извините, у меня даже волосы на голове зашевелились. «Карать» – означает «наказывать». За что Каин наказал Авеля? Или Вы имели в виду, что покарали Каина? А я неправильно понял? Но ведь Каина за убийство покарал не человек.

Двигаемся дальше.
Пытаюсь понять, зачем Вашему ЛГ (я понимаю, что он – священник) нужен был иконостас, в виде спичечного коробка? Ведь молиться индивидуально можно и без иконы. Тем более в Соловках, где в монастыре, в котором находился лагерь, каждый угол веками намолен. Кроме того, очень хотелось бы знать, какая советская этикетка была на этом коробке, чтобы понять, какому идолу молился по ночам Ваш лирический герой.

Короче говоря, клюква все это, уважаемый автор. И стихотворение не спасают даже две очень яркие и образные строки:

«…Море Белое чёрные волны
подливало в небесную тушь….».

08 ВЕРЮ

Бог любовью живет в сердцах!
Почему же, душой скорбя,
вспоминаем мы божий страх
И рабами зовем себя?

Наказанья за жизнь ждем…
И, не видя в толпе лиц,
Разбиваем полы лбом,
Пред кумирами пав ниц…

Городим частокол слов
там, где нужен крыла взмах!
знаю - чуждо Ему зло,
Так зачем Ему наш страх?

Мы зажали Его в круг
алтарей. Человек слаб?
Может, нужен Ему друг?
И не может им стать раб…

Чуда ждем от святых мест.
Превозносим Святой Знак:
Полумесяц, звезду, крест…
Что, не верящий в них – враг?

Песнопенья в Его честь,
пахнет ладаном полусвет…
Я же знаю, что Бог есть!
Почему ж его здесь нет?…

Верю в счастье,
__в любовь,
________в жизнь!
И не верю, что все – тлен.
Я на Бога смотрю ввысь!
Но без страха. И не с колен!

А вот это стихотворение читать мне было интересно, поскольку в нем-то как раз автор и сделал попытку разобраться во взаимоотношениях с Богом, о чем я писал выше. И хотя я не все в нем могу принять (нас ведь никто не заставляет называть себя рабами и разбивать лбы), само стремление автора по-своему решить эту проблему уже отрадно.

12 Прогулки с детской коляской

В тугие пыльные шелка
Плотней закутались деревья.
Цикад цыганские кочевья
Поит закатная река.
В потоке бликов и цикад
К воронке бронзового устья
Несет бессменным захолустьем
Меня и мой бесценный клад –
Кудрявый теплый сонный дух
С бездонной памятью в глазницах.
Ложится клеем на ресницы
Лиловый сумеречный пух.
И, неуклюжа как птенец,
Звезда барахтается в кроне.
Земля кружится на ладони.
Не отпускай ее, Творец.

Лучшее, с моей точки зрения, стихотворение конкурса. Согласен с Сергеем – «…Цикад цыганские кочевья…» – это блестяще! Хотя, повторение слова «цикад» в следующем же предложении немного попахивает тавтологией. Но все это мелочи. Важно другое. Спасибо, уважаемая Автор за настоящие, а не показные тепло и веру!

13 Кухонное

И я не Он. До Истин ли теперь,
Когда так хочется пожить. До дрожи.
Построить дом. Плотнее дверь прикрыть.
Купить дешевле, а продать дороже.
Познать любовь. И похоти воздать
По первое и по иные числа.
Не ожидать, пока взойдет звезда,-
В прямом и переносном смысле.
Как не хотел, но довелось убить,
Украсть пришлось побольше, чем два раза…
Я славил ночь, промаргивая дни,
В язычество впадая до экстаза.
И даже проходя по дну лагун,
Не вспомнил о каком-то там всевышнем.
Пока не предал – просто не могу,
Хоть поводов случалось выше крыши.
О рае недоступном не скорблю,
Ушко иглы меня к себе не тянет,
Я не осел и даже не верблюд,
Но и святым мне становиться рано.
А что до Веры,- каверзный вопрос,-
Я не встречал живого человека,
Который верит до корней волос
В правдивость сказки нулевого века.
Слова мои – не поза, не цинизм,
Сказал как есть. Достоин осужденья?
Я просто человек. И верю в жизнь.
До самой смерти с самого рожденья…

Позиция. Своя. Честная. Искренняя. И вполне достойная уважения.

18 Сказ

Крещёный во младенчестве, уверовавший в юности,
задумавшийся в зрелости – привычный русский сказ
о том пути обыденном, которым ходят шумные
учёные и неучи, а также грешный аз.

И мы, неутомимые, везде искали Господа,
над альфой и омегою раскручивали дрель,
сверлили дыры в Библии, в природе, в Ближнем космосе,
в натуре человеческой и в атомном ядре.

Вооружившись оптикой и техникой прикольною,
внимательно и пристально обшарили углы,
но так и не сподобились пролезть в ушко игольное
и сосчитать всех ангелов на острие иглы.

Какою мерить мерою, какою верить верою?
Уходит ум за разумом и пятится душа.
А в храме свечка теплится – и отступает серое,
и шепчешь позабытые молитвы, чуть дыша.

Очень симпатичное стихотворение, хотя, стилизация, да еще и в Некрасовском размере – это, все же, как мне кажется, перебор. Даже в иронии. Поэтому, хоть и сделано оно технически безукоризненно, особых восторженных эмоций оно у меня не вызвало. Надо бы его тем ковыряльщикам с дрелью прочесть, которые супер-мупер-микровзрыв устроить собираются, да ломается, почему-то, у них все, одно за другим. Не иначе как Создателю это не шибко нравится.

20 Тот день

Приходит тот день – по обычаю хмурый -
Когда понимаешь - уже…
В заоблачный мир оформляются туры
На бланках с графой «ПМЖ»,

Когда при обходе в промозглой палате
По мимике каменных лиц
Читаешь, что ангел стоит на подхвате
Дежурный на десять больниц,

Когда понимаешь, что прожил без веры
Теперь забываемых лиг,
Где шел, увлекая своим же примером,
Хотя ничего не достиг,

Тогда ты готовый без тени опаски,
Сломав на запретах печать,
Что верить мешали во «всякие сказки»:
«Я верую», - честно кричать.

Заколет, заноет в такую минуту
Сердечко, сознанье круша,
Оплатой за жизнь, обернувшись волютой
Выходит наружу душа…
На пункты обмена, где тесно и строго
И воздух до твердости сперт,
По курсу – одни отправляются к Богу,
Других дожидается Черт.

Плевать, кто поставит последнюю точку,
Задумчиво ус теребя,
Важнее считать, потеряв оболочку
Еще не теряешь себя…

Еще одно стихотворение из конкурсного «некроцикла», лишний раз подтверждающее мой тезис о том, что мы, в большинстве случаев, либо говорим «Я верую в Бога», не слишком задумываясь о смысле произнесенного, либо начинаем его искать в последний момент, хватаясь за идею бессмертия души, как за соломинку, из страха распада и превращения в ничто. Стихотворение, безусловно, нуждающееся в читательском внимании, точно так же, как и в серьезной грамматической, а местами – и стилистической чистке.

23 Я приду к тебе однажды…

Я приду к тебе однажды.
В день - какой? Совсем не важно…
Упадёт листок бумажный
С корешка календаря…
Дрогнет стрелка циферблата
На часах, и - вся когда–то
Здесь, исчезну без возврата,
День и час благодаря…

Может, тут я что–то значу.
Может - нет. (К чертям собачьим!)
Нерешённые задачи…
Суета сплошных сует…
А, покинув мир телесный,
Стану духом и воскресну,
На земле - уже «не местной»:
В вечность выпишут билет…

Люди, ангелы и звери,
Я устала от потерей,
От бесчисленных истерик
По ушедшим в мир иной,,,
Поднимусь к тебе в затомис,
С «Положеньем», ознакомясь…
(Для кого–то бред иль комикс.
Благ, кто верит в рай земной!)

Ни законов, ни канонов,
На земле царит Мамона:
Мало дел и много звона,
И безверье на крови…
Верю в нашу встречу, слышишь,
Без афиши в «тонкой нише»,
Но, пока что, голос свыше
Мне во сне сказал: »Живи»…

Скажет дока: »Вот так глючит!
И нашла от рая ключик,
И депрессия… До кучи,
«Роза Мира» и «Завет»…
В осужденье - осторожней:
Невозможное – возможно -
(Внутривенный и подкожный
поэтический сюжет)…

Совершенно очаровательное, легкое, тонкое, с юмором и замечательной самоиронией, стихотворение. Очень радует, что на этом – несколько мрачноватом по наполнению конкурсе есть автор, способный о таких серьезных вещах, как жизнь, смерть и вера, говорить легко и даже шутить по этому поводу. Я, конечно, далеко не уверен, что все участники конкурса, а тем более – приходящие читатели знакомы с «Розой мира» Даниила Андреева и знают, что такое «затомис», но пусть эти стихи заставят их почесаться и слегка пополнить свою эрудицию, хотя бы, сходив за ответом в Интернет.
Перечитал стихотворение еще раз и, наверное, окончательно бы в него влюбился, если бы не обнаружил, что, оказывается, слово «потеря» в родительном падеже множественного числа теперь нужно писать не так, как учили меня, в свое время – «потерь», а вовсе даже иначе – «потерей».  scratch
Но, все равно – спасибо! Повеселили, под конец.

На этом, позвольте с вами попрощаться, уважаемые Дамы и Господа.

PS. На всякий случай, оговорюсь, что в мою задачу не входило вылавливание смысловых, стилистических и грамматических "блох" и "тараканов". Это просто краткое обоснование моих судейских оценок. Те, кто нуждается в подробном критическом разборе своих "нетленок", могут разместить их в существующей на этом сайте "разделочной", где опытные литераторы скрупулезно и с удовольствием разберутся со всеми, живущими в этих опусах, "насекомыми".
ОБЗОР «СЕЗОННОЙ» (ВЕСЕННЕЙ) ЛИРИКИ (окончание)
+11
ОБЗОР «СЕЗОННОЙ» (ВЕСЕННЕЙ) ЛИРИКИ
НА WWW.FORUM.SVETKIDOMA.NET

КОНКУРС «ОЖИДАНИЕ ВЕСНЫ»

ОКОНЧАНИЕ


Ну, вот, уважаемые Дамы и Господа. Вывешиваю, наконец, окончание своего обзора. Честно не заглядывал на конкурсную страницу, чтобы не знать до конца авторство стихов. Вот сейчас размещу свое брюзжание, и посмотрю. Итак, последние три папочки (очень кратко).

Эта папочка называется «Драматургическое». Она совсем маленькая. Я положил в нее эти два стихотворения, потому что в каждом из них существует совершенно определенная, четкая, драматургически застроенная система взаимоотношений персонажей. Ведь драматургия – это совсем не обязательно литературный текст в форме диалогов, предназначенный для театра.

№8

  Она достаёт из комода колоду карт:
«Посмотрим, что год грядущий тебе сулит»
А ты всё глядишь в окошко: «а будет март.
Дались мне твои козырные короли!»

Залили соседи с неба – у нас течёт.
Кастрюли, тазы ведёрки полны воды.
Сходила бы денег требовать на ремонт,
А он, на крест рамы глядя, шепнёт «уйди»

И будешь бродить по улицам без зонта,
Смущая прохожих взглядом в глаза в упор.
Ведь им всё равно, ведь льёт и да будет так,
А их заливает, и хоть бы один укор.

Она всё глядит в окошко, всё смотрит вслед,
И верит, что будет: будет опять весна.
Чуть спрячет колоду, в дверь постучит сосед,
Что сверху и лужи высушит (солнцем) сам.

Мини-пьеса или, если хотите – мини-сценарий с необходимым минимумом персонажей (классический треугольник), четко прописанным конфликтом, природа которого понятна каждому, и очень психологически точными деталями, создающими у читателя отчетливый и зримый видеоряд.
Так что, уважаемые мужчины, будьте внимательнее к своим женам и подругам (особенно весной), если не хотите, чтобы наступил момент, когда в вашу дверь однажды, в ваше отсутствие, постучит сосед ;.
Настоятельно порекомендовал бы автору все личные местоимения привести, для лучшей усвояемости текста, «к общему знаменателю», а также – обязательно уточнить пунктуацию, ну, а если автор сочтет нужным, – поработать еще немного над последним катреном.

        №16 Накануне весны

Что за небо нынче над нашей крышей?!
Что за солнце - рыжая тварь - хохочет?!
Спела песню б тебе, да ты не услышишь,
а она из нутра возле губ клокочет,

рвется криком на волю, припадком душит,
И на море шторм вызывая, пляшет
по косе, над узкой полоской суши,
разрывая в клочья обиды наши…

Будут биться волны о берег с силой,
непонятной мне, но подвластной Богу.
«Как дела?» - ты спросишь. «В порядке, милый.
Все в ажуре – миленько и убого!»

Я надену праздничные наряды
На затылке волосы алой лентой
Затяну потуже… и сяду рядом
Меж тобою, морем и песней этой…

Чем больше я перечитываю это стихотворение, тем больше в него влюбляюсь.
Природа конфликта в нем почти та же, что и в предыдущем, да и действующих лиц тоже трое – Он, Она и... песня. Ее песня. Песня-крик, вырвавшаяся из души героини и существующая уже самостоятельно. Это песня такой силы и мощи, что способна даже вызвать шторм на море (Это уже для Виктора). Ведь это песня, а не шторм, отчаянно пляшет по прибрежной косе. Пляшет, потому что у этой героини совершенно другой характер. Потому что это так по-русски – плясать, когда тебе нестерпимо тошно, а на все вопросы гордо отвечать: «Все в порядке». Да и само стихотворение я воспринимаю, как песню. Женскую песню. Народную песню. Не стилизованную под «народность», а именно народную, какая бы мелодия в ней ни была, и как бы ни была она аранжирована.  И очень хорошо, что это не песня-плач, каких у нас так много. Это песня сильной женщины. И я твердо уверен в том, что героиня, в конце концов, добьется желаемого.

PS. Если бы я занимался не театральной, а кинорежиссурой – я непременно снял бы… нет, не клип… я снял бы небольшой короткометражный фильм (с хорошими актерами), в котором не было бы диалогов, а была бы только эта песня и ее музыкальная тема.

Комментарии к стихам из следующей папочки будут самыми краткими, поскольку я положил в нее то, к чему, при всем желании не могу отнестись серьезно. Я так ее и назвал – «Несерьезное».
            
  №18 ЗАПАХ ВЕСНЫ

Как молоды мы были той весною!
Звенел апрель, давно сошли снега…
Мы долго обнимались под сосною,
И больше, извините, нифига.

Зима ползет озябшей черепахой,
Так надоели шапка и пальто!
Но в городе с утра весной запахло…
И я подумал: «Пахнет. Ну и что?»

Еще подумал: «Солнце враг бацилле,
А вирус в марте, как еврей, хитер!..»
Вот видите: я смыслю в медицине,
Поскольку в вендиспансере вахтер.

Мой комментарий:


На конкурсе «весеннем» у Танюхи
Поэт двенадцать строчек настрогал.
Я посмотрел… пересчитал… понюхал…
И даже прочитал… А на фига?..

Извините за фамильярность, Танечка!
    
       №19 Кроссворд

Никто не мог предостеречь,
И вот «на сердце вьюга».
Я печь топлю, и греет печь
Меня как сердце друга.
Уют, когда гудение,
Душа твоя лохматится –
Момент несовпадения
«Ненастроенья» с пятницей.

Играет ветер скулами
В традициях нордических,
С каштанами сутулыми
Вдоль улиц исторических.
Играет ветер с тучами,
С балконными дверями,
И мир стоит покрученный
Осенними ветрами.

Но, глобусу, с подставочки,
Ветра по вентилятору –
Цветут на щечках ямочки
Улыбкой по экватору.
Спросите у Дюймовочки,
У солнечного зайчика –
Где вьет паук веревочки
Из пуха одуванчика?

Земля летит и крутится,
И я, сквозь дверь балконную,
Хочу увидеть улицу
В полет шмеля влюбленную.
Где ты сошла с троллейбуса
Весной, в мирок насупленный, –
Прошла колонкой ребуса,
Загадкой пятибуквенной.

И ты была весёлою,
А может быть, раскосою.
Прошла ты между школою
И чьей-то папиросою;
Почти что в невесомости,
«По азимуту» в лето.
Как точкою на глобусе
Отметить место это?

Для глобуса не страшен дождь,
И звезды редко хмурятся.
И вряд ли там, где ты живешь,
Деревья не сутулятся.
Пробит в компостере талон,
Ворон считают школьники.
И «промокашка - тучка» в тон
Раскрашивает зонтики.

Сентябрь, мутант и альбинос,
Ветра на волю выпустив, –
Под рыжим шарфом прячет нос
И мокрых птиц под крышею.
Купив билет у колдунов,–
Дубов по совместительству, –
Прибудешь ты в страну ветров,
Как раз – Её Величеством!
Копной растрепанных волос
На царство коронована.
И я задам тебе вопрос
Простой, как мысли клоуна.

Пусть мне ответом будет смех
«Помноженный» на разницу.
Ведь пятибуквенный Успех –
Удача, даже в пятницу.

____

Кто не писал названий звезд
На стенах «Космопорта»!
Среди задумчивых берез
И дней второго сорта.
У поворотного столба,
За пешеходной далью –
Где управляет всем судьба
Троллейбусной педалью.

Но, я бы всех предостерег…
Кто давит на педали –
Земля уходит из под ног
Внезапно…
Чтоб вы знали…

По поводу этого стихотворения я, пожалуй, мог бы сказать довольно много, но… после весьма пространных и, порой, весьма заумных авторских разъяснений, делать это мне вовсе не хочется. Во-первых, потому что, узнав имя автора, успевшего меня опередить, понимаю: мои соображения ему и на дух не нужны. Во-вторых, потому что не испытываю никакого желания полемизировать с ним в дальнейшем, по этому поводу.

PS. Пара слов. Только, ради бога, не примите это за мелкую мстительную шпильку. Честное слово, я совершенно искренне. Поскольку я очень внимательно прочел ваш последний пост, Александр, хочу обратить ваше внимание вот на что: вы, в этой своей, без преувеличения, статье, подчинительный целевой союз «ЧТОБЫ» аж целых четыре раза написали раздельно – «ЧТО БЫ». Так вот, ЧТО БЫ (местоимение с частицей) это значило?

Ну, и, наконец, последняя папка, в которой остались те три стихотворения, над которыми мне захотелось серьезно подумать. Поэтому я назвал ее – «Серьезное».
В ней три стихотворения, и начать я хочу с самого для меня серьезного –

№20 Эпоха ожидания мгновенья

Война. Смоленщина. Он был еще младенцем.
Не помнит ничего. Но словно сны
Из прошлого проходит через сердце
Эпоха ожидания весны.
Пусть скажут, мол, какая там эпоха,-
Пять месяцев. Совсем короткий срок.
Суставы помнят: холод — это плохо...
Младенцем это высказать не мог,
А просто плакал. Горько. Беззащитно.
Теперь артрит и подлый ревматизм.
И память снова пишет болью слитной:
«Эпоха ожидания весны...»
Юнцом он был, когда Парад Победы
Подвел черту под тем, что на кону...
Из «каждому своё» достались беды -
Трофейный фонд войны — всё пацану...
Голодное то детство с лебедою
Простить себе всё силится страна,
С упорством, что так ценится в привое,
Он жил и ждал, когда придет весна.
И просто умер. Тихо, не дождавшись.
Весна пришла, Смоленщина в цвету,
И легкий пароходик, заплутавший,
Стал облаком, поверившим в мечту,
А изгородь стареет, покосилась,
Ольха с березой выросли давно...
Его душа сегодня опустилась
И смотрит на меня через окно.
Как будто ждет какого-то признанья...
А может, её помыслы просты:
Забыть эпоху горя и печали,
Пожить в эпоху счастья и весны.
Бессилен я. Не врет прогноз погоды.
Пришли, как ожидалось, холода...
Весна — мгновенье. Остальное — годы.
Лети, душа. Надейся. Навсегда...

Война – это очень больная для меня – родившегося Ленинграде, через несколько дней после снятия блокады – тема. И, честь и хвала авторам, которые за нее берутся. И я могу только сказать спасибо автору, написавшему эти стихи. Но вот ведь какая, при этом получается странная штука: мне кажется, что в том виде, как они существуют сейчас, эти стихи печатать еще рано. Доработки они требуют. Попробую объяснить: я считаю, что стихи о войне… о той Войне!.. должны быть предельно просты, и понятны буквально каждому. Вот я сейчас готовлю, со своими студентами, композицию из стихов, песен и фрагментов пьес военных лет, и с ужасом понимаю, насколько далек от них этот материал, насколько мало они обо всем этом знают. Уверен: никто из них, к примеру, не знает, что на воротах Бухенвальда была надпись «Jedem das Seine», не говоря уже обо всем остальном. И мне вполне понятны сомнения и Ольги, и Виктора. Да и включать это стихотворение в «весеннюю» подборку, ставить его в соседство со всем нашим «весенним» винегретом, я думаю, просто не стоит. Именно поэтому – Вы уж извините меня, уважаемый автор – я за него, после довольно долгого размышления, и не проголосовал.

№11
  
так ли нужно дождаться утра
понедельника
лета
так ли важен законченый жест
или штрих
или вздох
в электронную пору
не свяжешь атласною лентой
пару старых тетрадей
и спрятанный где-то
подвох

все получится так
как должно было и
не иначе -
на глазок
__на бегу
___налегке
____на песке
______на следу
будет девочка плакать
когда не вернут ее
мячик
и не вспомнит про мишку
что бросила где-то
в саду...  

Не соглашусь с тем, что это стихотворение совершенно не соответствует теме. Я полагаю, это совершенно определенный ответ на предложенную тему. Автора спрашивают: «Как ты ждешь весну?». Автор отвечает вопросом на вопрос: «А нужно ли, вообще, чего бы то ни было ждать?».
Вы меня извините, уважаемые Дамы и Господа, но я хочу предложить вашему вниманию довольно большую цитату из последнего спектакля, поставленного мной по пьесе Николая Коляды «Старая зайчиха».

«…Господи, всю, всю, всю жизнь я жду чего-то. Я жду и жду! Прождала. Будто на остановке простояла. Хотя – так все. Все жду, жду и жду! Вот сейчас – звонок, письмо или что-то еще, и обязательно станет лучше. Обязательно! Потом приходит письмо, звонок или что-то еще, и то, чего ты ждал – выглядит совсем не так, как ты представлял себе это. Надо как-то, на старости лет хотя бы, научиться – не ждать ничего. Помнишь, в “Женитьбе Бальзаминова” говорится: “Вот, как если чему быть, так обязательно сон приснится”. И ответ: “А чему быть-то? Быть-то нечему”. Вот именно. Быть-то нечему…»

Вот и автор говорит нам, в принципе, то же самое. И если бы он в это свое стихотворение куда-нибудь врифмовал слово «Весна», никаких претензий о несоответствии теме ни у кого бы не было. А что касается цитат из детских стихов – тут-то как раз я на стороне автора. Убежден: он прекрасно знает все эти стихи. И сознательно нарушает в них привычную для нас причинно-следственную связь. И то, что девочка, обещавшая никогда не бросить мишку с оторванной лапой, потому что он хороший, забудет его в саду, так же, как забыла и зайку, вполне естественно: просто в этот момент мячик, который кто-то вытащил из речки и не отдает – для нее куда важнее.

А вот в отношении знаков препинания, я Ольгу поддержу. Что для вас, уважаемый автор, важнее: соответствовать бессмысленной сетевой моде, или, все же, чтобы вас правильно поняли? Или, может, вы считаете что в таком виде стихи лучше смотрятся, «…как черный вертикальный сгусток слов посреди белого листа бумаги…», по словам И. Бродского?
Поверьте, автор: это не так. Все же, мне думается, должно быть так: сначала – смысл, потом уже – форма.

№15

Новый год начался землетрясениями. Сначала Гаити. Потом Чили.

Февраль закончился. Будем жить за всех, кто остался в нем.
Легко рисуются миражи беспечным мартовским днем,
Стекают, с золотом пополам, на сонные облака.
Как стыдно радоваться: «Не там». Как страшно вспомнить: «пока».

Забудь о зиме. Ни чернил, ни слез не хватит играть с огнем.
Не принимай обиды всерьез – себя исказнишь потом.
Весь мир – прозрачная синева и яркий радужный край.
Однажды зазеленеет трава, а после наступит май.

Простое счастье – свет, суета и ворох мелких проблем.
Как ярко вспыхнула эта черта...никто не скажет зачем,
А там, где знают точный ответ, вопросов не задают...

В останках снега плещется свет и мы останемся тут, -
Где грязь и крик, молоко и мед, и детский сладостный смех.
Никто из нас никуда не уйдет, пока мы нужнее всех
Хоть самому младшему, хоть затем, чтоб вылечить мокрый нос,
Пока мы ворох мелких проблем воспринимаем всерьез.  

Этому стихотворению я дал высшую оценку. Причем, я сделал это задолго до того, как в московском метро прогремели недавние взрывы. Я дал ему высшую оценку, потому что оно, в отличие от всего, что есть на этом конкурсе, насквозь пропитано неподдельной тревогой. Не за себя. За наше будущее. За наших детей и внуков.
Я не знаю, почему никто, кроме меня, этой тревоги не увидел и не почувствовал. Возможно, дело в том, что автор оформил (и это его полное право) стихи длинной строкой с внутренней рифмой, а длинная строка намного более трудна для восприятия, чем короткая. А может быть, у всех, приславших стихи на этот конкурс совсем другое – радостное весеннее настроение, и с этим своим настроением они его и читали.
Простите меня за самоуправство, уважаемый автор, но я позволил себе немного покромсать предложенную вами форму и представить (только на один разок) стихи в более привычном для большинства читателей виде. Может быть, в таком виде они станут для них более понятными.
      
«Февраль закончился. Будем жить
За всех, кто остался в нем.
Легко рисуются миражи
Беспечным мартовским днем,
Стекают, с золотом пополам,
За сонные облака.    
Как стыдно радоваться: «Не там».
Как страшно вспомнить: «пока».

Забудь о зиме. Ни чернил, ни слез
Не хватит играть с огнем.
Не принимай обиды всерьез –
Себя исказнишь потом.    
Весь мир – прозрачная синева
И яркий радужный край      
Однажды зазеленеет трава,
А после наступит май.
      
Простое счастье – свет, суета
И ворох мелких проблем.      
Как ярко вспыхнула эта черта...
Никто не скажет зачем,
А там, где знают точный ответ,
Вопросов не задают...
    
В останках снега плещется свет
И мы останемся тут, -    
Где грязь и крик, молоко и мед,
И детский сладостный смех.  
Никто из нас никуда не уйдет,
Пока мы нужнее всех
Хоть самому младшему, хоть затем,
Чтоб вылечить мокрый нос,
Пока мы ворох мелких проблем
Воспринимаем всерьез.

Я сознательно опустил предваряющее стихотворение пояснение о том, что же именно заставило вас все это написать: «Новый год начался землетрясениями. Сначала Гаити. Потом Чили». Мне кажется, даже без него здесь все понятно. Но, если Вы считаете, что это, все же, надо разъяснить – подумайте, пожалуйста о форме эпиграфа.

Ну, вот и все, уважаемые Дамы и Господа. Всего вам доброго.

PS. Лишний раз напоминаю, что мои комментарии – это всего лишь индивидуальное мнение старого зануды, не претендующее на обобщения.
ОБЗОР «СЕЗОННОЙ» (ВЕСЕННЕЙ) ЛИРИКИ
+12
По предложению администрации, загружаю один из своих конкурсных обзоров с других сайтов, написанных за последние несколько лет. Если жителям Дома Стихов он покажется интересным - загружу еще.
В. Безладнов.

ОБЗОР «СЕЗОННОЙ» (ВЕСЕННЕЙ) ЛИРИКИ
НА WWW.FORUM.SVETKIDOMA.NET

КОНКУРС «ОЖИДАНИЕ ВЕСНЫ»


Добрый(-ая, -ое) день, вечер, ночь, утро!
Приветствую вас на очередном «сезонном» конкурсе, уважаемые Дамы и Господа!

Те, кто за 3 года моего периодического присутствия на сайте успели немного познакомиться со мной, давно уже поняли, как, к примеру, я отношусь к «любовной» лирике, в массовом сетевом ее воплощении. Так вот, должен вам сказать, и к лирике «сезонной» отношение мое мало чем отличается. Особенно – к весенней и осенней, поскольку именно в эти времена года количество словесной воды, выливаемой в Сеть, прямо пропорционально количеству природной (дожди, наводнения, паводки и т.д. и т.п.). И этот словесный поток (не сказать бы другого слова) очень напоминает мне одну забавную, но весьма часто встречающуюся в Театре ситуацию. Это – когда театр выезжает на гастроли, а везти с собой массовку – накладно, и она набирается уже на месте.
– Что нам делать? Что нам говорить? – спрашивают новоявленные «артисты».
– Да ничего особенного, – отвечает режиссер, – выходите с разных сторон, ходите взад-вперед и повторяйте на разные голоса одну-единственную фразу: “А что говорить, когда говорить нечего?“.
И вы знаете, уважаемые Дамы и Господа, у зрителя, глядящего на эту бредятину, создается, как это ни удивительно, полное ощущение осмысленно действующей на сцене толпы.

Вот  и в «сезонной» лирике так. Это – как массовый психоз, регулярно, два раза в год накатывающий на нормальных, вроде бы, людей. И сотня тысяч «поэтов» бросается одновременно в «творческий процесс» и, перепевая друг друга, клиширует (с разной степенью одаренности) одни и те же – общие – образы и мысли. С той лишь разницей, что осенью это – сплошная тоска-печаль, а весной – дружная массовая эйфорическая радость.

По-моему, я здесь уже рассказывал о том, как в далекие юношеские годы, принес в журнал «Нева» свои стихи, и Сергей Орлов, бывший в то время зав. отделом Поэзии журнала, взял их на несколько дней, очень внимательно прочел, а когда мы снова встретились, сказал мне буквально следующее: «Вы, молодой человек, очень хорошо версифицируете, но, к сожалению, вам пока еще нечего сказать читателю». Помнится, я тогда очень обиделся: ну, как же!.. я ведь, к тому времени, уже иногда даже печатался в периодике. Но фразу эту запомнил на всю жизнь.
Поэтому, принимаясь за чтение ваших конкурсных работ, уважаемые Дамы и Господа, я, по привычке, ждал сплошного –
«…Журчат ручьи,
Кричат грачи,
И тает снег, и сердце тает.
И даже пень
В апрельский день
Березкой снова стать мечтает.
Веселый шмель гудит весеннюю тревогу,
Кричат задорные веселые скворцы,
Кричат скворцы
Во все концы:
«Весна идет — весне дорогу!» (М. Вольпин, И. Дунаевский), –
но был весьма приятно удивлен. Оказывается, все не так плохо: кое-кому, оказывается, и «что сказать» есть, а те, кто не говорит мне ничего нового, по крайней мере, пытаются, за редкими исключениями, написать то, что мне уже известно, своими, собственными красками и образами.

Ну, и как же прикажете мне теперь писать свой обзор, уважаемые Дамы и Господа?!.. Как, не слишком ругая, а иногда – даже и хваля, не уронить свой статус самого мрачного, вредного и ехидного критика в сети?.. Как застроить свои комментарии?.. от какой печки плясать?..
Задача, однако.
– А давай-ка, – пришла, вдруг, в мою утомленную чтением голову «гениальная» мысль, – давай-ка, я, для начала,  покритикую не авторов, а критиков, написавших свои обзоры раньше, чем я. Чем не ход?!.. Плевать на корпоративную этику! Покритикую слегка, а потом, комментируя уже сами стихи, если понадобится, использую их (критиков, точнее – критикесс) как виртуальных противников в возможной полемике.
Очень уж мне эта идея понравилась. А потому…

КРИТИКА КРИТИКИ (тавтология сознательная).

Как мы знаем (об этом я, кажется, тоже уже как-то говорил), существует три вида критики:
1. Критика корректорская. Это выявление опечаток и орфографических ошибок, в том числе – пунктуационных. То есть, критика на уровне слова и знака препинания.
2. Критика редакторская. Это уже критика не на уровне слова, а на уровне фразы. Она занимается ошибками стилистическими.
3. Критика рецензентская. Критика формы и, главное, – смысла всего произведения.
В бумажной литературе всем этим занимаются, в соответствии со своими профессиями, три разных человека. Сетевой критик вынужден один заниматься всем.

Так вот: как в первом, так и во втором обзорах мы видим, в основном, критику редакторскую, причем, очень скупую, я бы сказал – выборочную. Кое-какая корректорская критика тоже, время от времени, присутствует (я имею в виду такое же выборочное обозначение недостающих запятых), но самого главного – критики рецензентской ни в том, ни в другом обзоре я так и не увидел. Утверждения, типа: «хорошие стихи», «замечательно», «интересно», «лирично», «романтично» и т.д. , как и «просто, глубоко, образно и сильно», «самое сильное стихотворение»», «весомо, грубо зримо» – ни мне (читателю), ни автору ровным счетом ничего не говорят. Ну, тупой я читатель. Я – читатель – понять хочу, почему, собственно, критик считает, что именно это стихотворение «замечательно», это еще «замечательней», а это – и вовсе «самое сильное стихотворение конкурса». А автору, мне думается, хотелось бы узнать, насколько точно уловил критик его авторскую мысль и, соответственно, – содержательную часть стихотворения, его суть и смысл. Короче говоря, вся эта, с позволения сказать, критика сводится не к анализу того, ЧТО написано, а к простой оценке того, КАК это сделано. В том числе и робкий подсчет слогов в строках (что в корне неверно даже в силлабо-тонической системе стихосложения, но об этом я буду говорить ниже) – это тоже вопрос формы, но отнюдь не содержания.

Ну, и, наконец, после всего вышесказанного, мне хотелось бы заострить внимание всех рецензентов и критиков еще на одном очень существенном моменте.
Не знаю, возможно, в литературе сетевой «коллективное творчество» и в чести, но в литературе бумажной любые предложения – кем бы то ни было – собственных вариантов изменения авторского текста, для его «улучшения» – неважно, критик ли это, редактор ли – воспринимаются и расцениваются как бестактность и моветон. Указать автору на ошибки – да! На стилистические ляпы – да! На невнятность написанного, мешающую восприятию смысла – да!.. если, конечно, критик или редактор, как говорится, «в материале». А если – не в материале? Если так – с первого или второго прочтения – наскоком? Не вдумавшись, что же именно хотел сказать автор, используя именно такое, а не другое  построение фразы, именно это, а не какое-нибудь другое слово? Что тогда?
Ведь порой, одно-единственное слово… да что там слово – одна не там поставленная запятая или какая-нибудь другая закорючка, могут поставить смысл написанного с ног на голову. Осторожнее, господа критики! Чревато. Можно и самому в лужу сесть.
(Не примите это в свой адрес, Оля. Вы в своих обзорах подобную практику не используете).

Маленький пример из этого конкурса: критик «Ложка меда (дегтя)» предлагает автору стихотворения «На мартовской даче» заменить эпитет «звериная» на «пушистая», применительно к шерсти кошки, вышедшей на крыльцо. Вроде бы – какая разница? Ан – нет! «Звериная» и «пушистая» шерсть – это далеко не одно и то же. Все дело в том, какую именно кошку имеет в виду автор: трусливую пушистую домашнюю любимицу, привезенную хозяйкой из городской квартиры на дачу и робко выходящую вслед за ней на крыльцо, или же это зверь? – кошка, в которой по весне просыпается хищник, и она, всю зиму не выходившая на морозное крыльцо (ну, холодно, господа!), наконец, сделала это, и теперь, подставляя солнцу свое тело, впитывает в себя так необходимую для будущих кошачьих подвигов энергию, оценивая, попутно, сквозь полуприкрытые глаза окружающую обстановку.

Задача критика – указать автору на ляпы и ошибки и внятно объяснить ему их причины. Задача автора – принять или не принять доводы критика и, в случае необходимости, найти собственные варианты исправления текста. Ну, а взаимоотношения автора и редактора, как и способы их совместной работы над материалом – вещь настолько интимная, что ни тот, ни другой, вообще, никогда в жизни не вынесет это на публику.

Ну, вот: повредничал немного – вроде бы легче стало. Теперь можно приниматься и за стихи…

№2 В ОЖИДАНИИ ВЕСНЫ

Скользнет осенний ветер по строке.
И свет магнитом мошкару ночную
притянет. Грусть добавится к тоске.
Я здесь останусь, здесь перезимую.

Как ниточки из старого сукна,
из тишины, вытягивая строки,
покой уединения сполна
я выучу, как школьные уроки.

Протоптанной привычною тропой
к скрипучему замерзшему колодцу
пройду, и дальше лесом над рекой
с глубокими сугробами бороться

отправлюсь. Надышавшись декабрём,
сосновых веток запах новогодний
с вязанкой дров внесу в пустынный дом,
продолжив жизнь описывать погодно.

И памятью укрывшись с головой,
я буду согреваться вечерами.
Растапливая снег, глядеть на пламя,
заваривая в кружке зверобой.

Завьются хлопья. Снежные часы
пересчитают белые мгновенья...
В глубокой тишине сердцебиение –
гудящие тяжелые басы.

И склеенная из цветных колец,
бумажных, цепь однажды разорвется.
И запоёт капель на дне колодца,
и кончится зимовье, наконец.

«Хорошие стихи!», – уверенно заявляет первая критикесса. «Просто, глубоко, образно и сильно», – не менее убежденно вторит ей другая. Что же до меня – я не говорю, хороши эти стихи или плохи (каждому свое), я просто вижу перед собой типичный образец дамской, я бы даже сказал – барышневой лирики. Этакий умозрительно-приблизительный набор представлений городской жительницы о том, что представляет собой зимовка вдали от цивилизации, водопровода и прочей канализации. Подчеркиваю: ЗИМОВКА, а не ЗИМОВЬЕ. Поскольку слово «зимовка» в русском языке имеет два значения: 1) собственно, сам процесс проживания зимы и 2) место, убежище, помещение, жилище, созданное для этого процесса; а слово «зимовье» – только второе значение, и ничего больше, а потому – никоим образом не может «кончиться». Что же касается эпитета «барышневая» – он возник у меня так же непроизвольно и естественно, как у автора – ее вполне объяснимая и понятная ассоциация со «школьными уроками», натолкнувшая меня на мысль, что эти самые уроки были не так уж и давно. Хотя, вполне возможно, я и ошибаюсь относительно возраста автора. Впрочем, это не суть важно. Просто мне очень хотелось бы узнать: а как относилась, в свои школьные годы, уважаемый автор к процессу «выучивания» уроков? В радость ей был этот процесс или в тягость? Что ж… попробуем, раскладывая по полочкам стихотворение, понять и это, разобравшись в целом ряде нелепиц и нестыковок, возникших не только от незнания всех реалий сельской жизни, но и, как мне кажется, от не слишком уверенных знаний по программе средней школы. В таких, к примеру, предметах, как химия, физика, природоведение, ну, и, конечно же, наш родной и любимый русский язык. И начнем с самых первых строк:

     « Скользнет осенний ветер по строке.
      И свет магнитом мошкару ночную
      Притянет. Грусть добавится к тоске.
      Я здесь останусь, здесь перезимую…».

Итак – что мы имеем с гуся? Ночь. Зажженную лампу. Лирическую героиню. Чем она занята? Она ТОСКУЕТ! Тоскует и, конечно же, пишет стихи. По какой причине она тоскует – сие нам не известно. Да это и не важно: тоскует, вообще, – и все тут! В позапрошлом веке, а также – в начале прошлого, было очень модно иметь бледный цвет лица (некоторые барышни, чтобы добиться этого, даже пили уксус); пребывать – прилюдно – в постоянной меланхолии, периодически многозначительно вздыхая; и – непременно – писать стихи (свои читать таким же бледным меланхоличным подругам, а чужие переписывать в альбом). Возможно, и в нынешнем веке эта мода возвращается?..
Судя по ночной мошкаре, летящей на свет лампы, это конец лета. Обычного лета… не «бабьего», наступающего значительно позднее, после довольно длительного похолодания. В «бабье лето» ночная мошкара уже не летает. Летают на своих паутинках в последние путешествия паучки-бокоходы, да и те – днем.
И сразу же – в первых же двух строках – первая нестыковочка. Из области природоведения. Если верить автору – скользнул по ее стихам прилетевший откуда-то холодный ветер – предвестник осени, и тут же, на свет лампы налетели бестолковые ночные насекомые. Уважаемый автор! Ночные бабочки и прочие насекомые твари загодя предчувствуют смену погоды. Они могут летать даже в дождь, если на следующий день будет теплая погода, но вы никогда их не увидите за сутки, а то и за двое, при приближении холодного воздушного фронта, тем более – осеннего. И этот факт, насколько я знаю, отмечен и в школьном учебнике. Вот если бы ночная мошкара, все лето мешавшая лирической героине писать по ночам стихи, вдруг. куда-то исчезла, а потом бы подул холодный ветер – я, пожалуй, вам бы и поверил.
Но… двигаемся дальше. Так что же произошло с нашей лиргероиней, ощутившей неожиданно дуновение ветра? К ее ТОСКЕ прибавилась еще и ГРУСТЬ.
У эстонцев, по этому поводу, есть одна забавная шутка на русском языке, но непременно – с эстонским акцентом:
«То не тот грусть, что в лесу растет,
А тот грусть, который – тоска!
То не тот тоска, что из терева,
А тот тоска, который – грусть!».
Как видите, даже любой эстонец понял бы, что «…Грусть прибавится к тоске…» – есть элементарная смысловая тавтология. Помните, у Пушкина: «Грусть-тоска меня снедает…». Не «грусть и тоска», а именно «грусть-тоска». С таким же успехом, если быть последовательной, можно, к тоске, снедающей лирическую героиню, прибавить, для пущей убедительности, помимо грусти, еще и уныние, и кручину, и печаль, которая, непременно, должна быть светла, и даже – до кучи – английский сплин.
Но важно не это. Важно то, что наша героиня, несмотря на грусть и тоску, тут же принимает решение остаться здесь на очень долгую (полугодовую) зимовку, поскольку между августом и декабрем есть еще целых три осенних месяца. Хотя, может это не она сама так решила, может – обстоятельства заставили. Пока непонятно. Посмотрим, что будет дальше.
Чем же будет наша лир. героиня заниматься все это время?.. Как чем? Конечно же, писать стихи А может, и не стихи, а что-то другое. Ну, и, попутно, еще и «выучит» назубок «покой уединения».

      «…Как ниточки из старого сукна,
      из тишины, вытягивая строки,
      покой уединения сполна
      я выучу, как школьные уроки…».

Конечно же, вытягивать ниточки из старого сукна – долгая и кропотливая работа, и я понимаю, что теперь лирическая героиня будет так же кропотливо работать над каждой строкой. И это весьма похвально. Да и метафора, действительно, замечательная. Но… уважаемый автор! Покой (если, конечно, это не «приемный покой» в больнице) – это состояние. Объясните мне, как можно ВЫУЧИТЬ состояние? Познать это состояние, добиться в себе, поборов тоску, этого состояния, ощутить это состояние – понимаю. Выучить – нет!
Ладно, двигаемся дальше. Благополучно перемахнув через три осенних месяца, наша героиня оказывается в предновогоднем декабре. Что она делала эти три месяца – тайна за семью печатями. Скорее всего – писала. Что именно – стихи или мемуары (это я, подглядел в следующие восемь строк) – никому не ведомо.

      «…Протоптанной привычною тропой
      к скрипучему замерзшему колодцу
      пройду, и дальше лесом над рекой
      с глубокими сугробами бороться
      отправлюсь. Надышавшись декабрём,
      сосновых веток запах новогодний
      с вязанкой дров внесу в пустынный дом,
      продолжив жизнь описывать погодно…».

Куда? Зачем? С какой целью отправляется бороться с сугробами наша героиня?
За водой, поскольку колодец замерз? Тогда гораздо логичнее было бы идти не над рекой, а к реке, где, наверняка, есть прорубь, из которой другие зимующие здесь люди берут, в отсутствие колодезной, речную воду.
За дровами, которых (заранее заготовленных) не хватило на всю зиму? Но тогда почему – лесом над рекой? Подальше, чтобы свежую порубку никто не заметил?
Может быть – просто погулять и подышать морозным декабрьским воздухом? А бороться с сугробами – из чисто спортивного интереса? Для поддержания тонуса и физической формы? Не знаю, не знаю… Впрочем, внесенная в «пустынный дом» вязанка дров склоняет меня, все же, к варианту: «в лес, по дрова». Поскольку дрова из дровяного сарая носят обычно охапками.

Теперь о колодце. Еще одна нелепица. Вопрос из учебника физики: «Почему вода в колодце не замерзает зимой?». Ответ: «Температура воды в водоносных пластах примерно +4°С. Теплая вода легче холодной, поэтому в колодце происходит постоянная ее циркуляция, и теплая вода поднимается к поверхности». Замерзнуть вода в колодце может только при одновременном сочетании нескольких факторов. При морозе, градусов в 30, да если, при этом уровень воды в колодце выше, чем низшая граница слоя промерзшей почвы, да если, при этом отсутствует колодезный сруб, а  сам колодец не прикрыт от снега крышкой, может быть, в течение суток зеркало колодца и покроется тонкой ледяной корочкой, но воду-то из него берут ежедневно, и чтобы колодец замерз так, что из него невозможно эту воду взять, – черт знает, на сколько дней нужно оставить его в самые лютые морозы бесхозным!
Может быть эпитет «замерзший» означает, что колодцу просто, по-человечески, холодно?
Или же автор имел в виду, что колодезный сруб с воротом обледенели от пролитой воды, и скрипучий ворот просто невозможно провернуть?  В таком случае, воду можно было бы набрать при помощи собственного ведра и все той же простой веревки, при помощи которой был принесен новогодний запах, вкупе с вязанкой дров

Ну а последняя строка этих двух четверостиший (как, впрочем, и вся вывернутая наизнанку последняя фраза) – и вовсе лишена какого-либо внятного смысла. Не стану уточнять: по поводу «погодного описания жизни» уже вполне достаточно было сказано в предыдущем обзоре.  

      «…И памятью укрывшись с головой,
      я буду согреваться вечерами.
      Растапливая снег, глядеть на пламя,
      заваривая в кружке зверобой…».

Скажите, уважаемый автор, Вы когда-нибудь пробовали пить дистиллированную воду? Нет? Тогда попробуйте! Или, нет… лучше – не надо. Ее отвратительный вкус никаким зверобоем не исправишь. К тому же, неизвестно, как прореагирует на нее Ваш желудочно-кишечный тракт. И, хотя доктор Брэгг утверждал, что дистиллированная вода полезна, давным-давно доказано, что длительное ее употребление вредно для человеческого организма, поскольку она не содержит необходимых ему минеральных веществ. Не зря же малограмотные деревенские жители испокон века зимой использовали исключительно колодезную, в крайнем случае – речную воду, но уж никак не снег, которого вокруг их домов было море, и который, в сущности, и есть замерзшая дистиллированная вода. Еще одна нелепица. На сей раз – из области элементарной бытовой химии.

      Завьются хлопья. Снежные часы
      пересчитают белые мгновенья...
      В глубокой тишине сердцебиение –
      гудящие тяжелые басы.

Этот катрен я пропущу: у меня к нему нет принципиальных претензий.

      И склеенная из цветных колец,
      бумажных, цепь однажды разорвется.
      И запоёт капель на дне колодца,
      и кончится зимовье, наконец.

И что же это, интересно, за цепь? И почему она склеена из цветных бумажных колец? Какой такой глубокий смысл вкладывает в эту метафору автор? Что-то (чего мы не знаем), на целых полгода приковавшее ее к этому «зимовью»? Какое-то печальное событие, заставлявшее ее тосковать? И что же такое особенное должно произойти с нашей героиней в этом «зимовье», чтобы эта цепь полгода не разрывалась, не разрывалась, а тут, вдруг, однажды взяла, да и разорвалась? Ну, не календарный же приход весны?
Этакая, знаете ли, невнятная напускная ложная многозначительность.
А может, это вовсе и не метафора, а самая обыкновенная елочная гирлянда, склеенная из обрезков серпантина? И лирическая героиня попросту радуется, что пришла, наконец, весна, и можно, плюнув на всю эту осточертевшую, полную неудобств и неурядиц отшельничью жизнь, вернуться в нормальную человеческую.
Или – еще лучше: фантазировала, фантазировала автор, сидя за компьютером в теплой квартире с водопроводом и прочими удобствами, и до того дофантазировалась, что самой жутко стало, а потому и концовку своего собственного стихотворения восприняла с нескрываемым облегчением.

Кстати, может быть, наших уважаемых критикесс в стихотворении и привлекла вся эта псевдомногозначительность, которую они приняли за простоту и глубину, насытив невольно этот невнятный текст собственными ассоциациями, а потому и приняли его. Но приняли исключительно на  эмоциональном уровне. Я – другое дело. Я – прагматик. Мне одних красивых образов и метафор мало. У меня так: если есть действие – должна быть задача, если есть поступок – должна быть мотивация. И, конечно же, автор обязан полностью владеть «материалом», на базе которого он строит свое произведение. Не зря же говорят : «Смешно писать о том, чего не знаешь».

Я так подробно препарировал, как патологоанатом, это стихотворение исключительно потому, что оно оказалось первым в конкурсном списке. На другие, скорее всего, моего запала не хватит. Но этот мой комментарий отнюдь не означает, что передо мной рифмованный труп. При необходимой авторской редактуре, стихотворение вполне может состояться. Любопытный факт: когда были открыты имена авторов, я, с удивлением, узнал, что автор этого стихотворения вовсе не женщина (девушка), как я предполагал изначально. Что ж, это лишнее доказательство того, что деление на мужские и дамские стихи я провожу отнюдь не по гендерной принадлежности. Приблизительно эмоциональные «многозначительные» дамские стихи, время от времени, пишут и мужчины.

Ну, что ж… продолжаю свои комментарии, уважаемые Дамы и Господа.
Я тут немного навел порядок и, привычно рассортировав ваши работы, разложил их в несколько папочек, по какому-то одному, объединяющему их признаку. Так мне и легче, и не будет необходимости повторяться. Этих папочек получилось шесть. Если я смогу откомментировать хотя бы одну-две в день – я успею закончить комментарии до конца голосования. Если, вдруг, немного не успею, то, вовремя проголосовав, допишу оставшееся на сутки-двое позднее. Заранее, на всякий случай, приношу свои извинения.

Сегодня я, пожалуй, начну с папочки с условным названием «Созерцательное». Она самая объемистая, но я надеюсь, что стихи, находящиеся в ней, не заставят меня подолгу ломать над ними голову, поскольку в них и не должно быть каких-то особых философских глубин. Как говорит туркмен-кочевник, едущий на своем жеребце по бескрайней степи: «Что вижу, то пою». Главное, чтобы я увидел и ощутил, с той же степенью яркости, что и автор, то, что увидел он… то, что вызвало у него непреодолимое желание поделиться со мной своими впечатлениями и ощущениями. Это должны быть не просто стихи – это должна быть живопись в поэзии – неважно, этюд это или масштабное полотно, пейзаж или жанровая сценка. Важно, чтобы это была не поточная, сляпанная наспех продукция, которой заполнен интернет. И очень хотелось бы, чтобы я смог отличить одного автора от другого так же легко, как я, с первого взгляда, могу отличить Куинджи от Левитана или, к примеру, Дейнеку от Лактионова. Надеюсь, мои комментарии не будут, в связи со всем вышесказанным, длинными и утомительными.

       №4 ***

От Камчатки до Пскова
Материк льдами скован.
Рок довлеет железный
Над стихией мятежной,
Ветровой и метельной,
Вьюжной и многоснежной.
Но дыханьем весенним
Пробуждается Север.
Сквозь февральскую хмарь-то
Веет сыростью марта.
Лед становится хрупким,
Ломким, будто скорлупка.
Стали таять сугробы;
Снеговые покровы
Съежились и намокли.
И мечами Дамокла
Над прохожим сосульки
Нависают в проулке.
В путь-дорогу, март-месяц!
Сквозь дорожное месиво
Поспешай скороходом.
Балагурь скоморохом:
Масляную неделю
Омрачит лишь похмелье.
Птичьи звонкие трели
Лейтмотивом апреля.
А листва молодая -
Украшение мая.
Горизонты лиловые.
Чащи-дебри еловые
Хвойной сыростью пахнут.
Возвращается птаха.
Раскрываются почки.
Обнажается почва.
Неизбежно как фатум:
Словно мокрая вата
Снег понурый и серый.
Пробуждается Север...

Автор узнаваем с первого же прочтения. И это, с моей точки зрения, очень даже хорощо: значит, у его поэзии есть свое лицо! Она может нравиться или не нравиться – его поэзия, но она у него своя – (чуть было не назвал, чья). Эта поэзия густо замешана на фольклорных традициях и, в то же время, она самобытна. Автор – поэт уже вполне состоявшийся. Но он не лирик. Он – сказитель. И не нужно даже пытаться его причесывать под каноны силлабо-тоники. Ни ему, ни его поэзии это совершенно ни к чему. Он знает, понимает и любит свой суровый край. И это видно невооруженным глазом, хотя он и существует в своих стихах несколько, я бы сказал, отстраненно. Он где-то рядом. Он словно пытается, отойдя на несколько шагов, взглянуть на написанное глазами другого человека – своего потенциального читателя, чтобы лишний раз проверить написанное. Как-то однажды, разбирая одно из его конкурсных стихотворений, я посетовал на недостаточность, с моей точки зрения, в стихах его присутствия, его личностного отношения к описываемому. А потом, прочитав еще несколько его стихотворений, понял, что это не так: просто он, как настоящий северянин, сдержан в проявлении своих эмоций. Вот и в этом стихотворении я отчетливо слышу народные интонации, и мне лично нисколько не мешают ни ритмические сбои, ни недостаточно «чистые» рифмы. И лишь один момент, как мне кажется, несколько выбивается из общего – «исконно-посконного» контекста. Это – сама по себе очень хорошая – метафора  «сосульки – мечи Дамокла». Ну… не наша она… не русско-народная. И еще, пожалуй, я соглашусь с мнением Виктора относительно «рока, довлеющего над мятежной стихией».

   №6 Весне – дорогу!

И соло соловья, и хор вороний
припоминаю в зимней тишине.
Весна идёт, сметая оборону,
даёшь дорогу, стало быть, весне!

И на ветвях уже набухли почки,
и солнца луч, хотя и неказист,
над "i", над "ё" прилежно ставит точки,
словно старорежимный гимназист.

И снега лист в чернильных синих пятнах
следами птиц истоптан вкривь и вкось,
и не пойдёт, как прежде, на попятный
всё то, что так прекрасно началось.

И от дремоты встрепенётся речка,
и лёд смахнёт решительной рукой,
и мать-и-мачеха зажжётся жёлтой свечкой –
весне за здравие, зиме за упокой.

В этой работе критики выловили уже достаточное количество «блох». Поэтому мне хочется взглянуть на нее под другим углом, разобрав ее с точки зрения динамики и внутреннего ритма (не метра, а именно ритма).
Вы, уважаемый автор, делаете очень мощную и активную заявку : «Весна идет, СМЕТАЯ ОБОРОНУ…». И я – читатель – жду развития атаки… усиления этого движения. Мне интересно: а как же она будет эту оборону сметать?.. Но вместо этого вы демонстрируете мне один «неказистый» солнечный лучик, «прилежно», то есть – аккуратно, а значит – не спеша, ставящий точки над непонятными «Ё». И стремительная яростная атака моментально захлебывается, Весна уже не идет. Она ползет. Ползет и, наконец, окончательно останавливается, поставив свечку мать-мачехи (сама по себе – хорошая метафора) над гробом покойницы-Зимы. И вместе с ней замедляется и, к концу, окончательно выдыхается ваше стихотворение. И громогласная заявка так заявкой и остается, не получив настоящего развития. Как говорится, «начал за здравие – кончил за упокой», причем, как в переносном, так и в прямом смысле.

№7 На мартовской даче

Утром в дымке таяли холмы,
Будто бы в мороз подлили хлорки.
Наконец, отмытый от зимы,
Луч упал на дачные задворки.

Днем земной нащупала рельеф
Подо льдом проснувшаяся речка.
Палевая кошка, осмелев,
Вышла на дощатое крылечко.

На сухой ступеньке – до шести –
Жмурилась она, на солнце нежась;
И в звериной кошкиной шерсти
Шевелилась мартовская свежесть.

№9 В лесу ещё плутают Дед – Морозы…

Долго искал стихотворение в архивах. Наконец, нашел. В нем автор изменила первую строку, но, несмотря на это в стихах, в принципе, ничего не изменилось.

В лесу ещё скрываются морозы,
Но сосны дружно скинули манишки.
Валяются растрёпанные шишки
Как буковки неинтересной прозы.
Предчувствие тепла пока незримо,
Но лес уже нуждается в уборке.
Лиса замышковалась на пригорке
И кажется кожуркой мандарина…
Всё больше новых звуков в тишине,
Ведь эхо - гениальный пересмешник!
Под рыхлыми снегами спит подснежник,
Который ты вот-вот подаришь мне…

№17 Весна. Пробуждение

Уходит длинная зима
И затяжные снегопады.
Мороз сменился на прохладу…
Я не заметила сама,

Как день светлее стал на тон,
И от предчувствия капели
Ряды сосулек поредели,
Хотя не слышен капель звон.

Еще творит сугробы снег,
Сплетая легкие снежинки,
Блестят на тонких ветках льдинки,
Но март уже берет разбег.

Через стеклянный лед окна
Щекочет солнце мне ресницы,
Как будто крылышком синицы -
Проснись скорей, уже весна!

Эти стихи я ставлю рядом, потому что у меня такое ощущение, что любой из трех разных авторов, написавших по одному из них, вполне бы мог и один написать все три. Это вовсе не значит, что стихи плохие. Ничего подобного. Передо мной – три очень симпатичных, зримых акварели. Просто ни в одной из них я не усмотрел явных, отчетливых признаков яркой авторской индивидуальности. Возможно, все дело в предложенной теме, и в каком-то другом конкурсе я увижу эти признаки, и легко сумею отличить авторов друг от друга. Писать о том, какой образ произвел на меня неизгладимое впечатление, или о том, какая метафора мне понравилась больше, а какая меньше – по-моему, совсем ни к чему. Я ВИЖУ эти стихи, и этого мне вполне достаточно
Впрочем, вынужден взять назад свои слова, сказанные в адрес стихотворения №7 «На мартовской даче». Я говорил о первой его редакции, которая лежала в моем компьютере. Теперь, наткнувшись на его отредактированный вариант, могу сказать, что у стихотворения появляется собственное лицо, возможно, благодаря добавлению в мороз хлорки.  Надеюсь, ваш палевый кот - бирманский или сиамский, а не перс. О!.. тысячу извинений - кошка!

№24 ВЕСНА

      Весна в природе, не в календаре --
      Дремотная пленяет тело нега,
      И белым мишкой млеет на жаре
      Последняя в округе куча снега.

      Еще и грязь, и лужи вдоль дорог,
      И порослей графитная невзрачность…
      Зато уже покровы женских ног
      Являют акварельную прозрачность,

И взгляды мимолетные мужчин
Поблёскивают свежим интересом,
И всё, без осознания причин,
Подспудным запускается процессом.

И нам иное грезится житье,
Как будто до сих пор мы и не жили,
И в честь инагурации Её
Мы головы с почтеньем обнажили.

Как долго, боже мой, зима была!..
Так хочется вниманья и тепла…

Я не стану придираться к первому четверостишию. Вполне допускаю, что где-то – не в средней полосе, а немного южнее – после снежной зимы, в конце февраля шандарахнул на несколько дней мощнейший антициклон, принесший с собой аномально жаркую погоду. В конце концов, в Термезе к примеру, в декабре цветут розы, и это никого не удивляет. И «графитная невзрачность порослей», как и «покровы женских ног», меня никоим образом не шокируют, даже наоборот – у порослей просто еще не было времени, чтобы зазеленеть, а женские ноги… ах уж, эти ножки!.. прекрасные ножки, всю зиму скрытые от наших глаз!..  А как же хочется нашим милым женщинам нашего мужского внимаиия, и если уж пока еще опасно сбросить с плеч пальто (погода в любой момент может вновь перемениться), то открыть для нас хотя бы ноги – сам Бог велел. И в том, что автор употребил слово «покровы», я вижу добрую авторскую иронию. Ведь одно из значений слова «покров» по Ожегову – это верхний слой, скрывающий что либо, а «сорвать покровы» – это значит «сделать тайное явным». И вполне естественно, что…
      «…И взгляды мимолетные мужчин
      Поблёскивают свежим интересом…».
Так что, до этого момента, все более или менее благополучною Но следующие две строки:
      «…И всё, без осознания причин,
      Подспудным запускается процессом», –
с моей точки зрения, просто корявы, как по мысли, так и по ее выражению.
Ну, а следующий катрен – вообще совершенно «не из той оперы», да еще и с изуродованной "инаугурацией" которя не влезет ни в один размер.

"...И нам иное грезится житье,
Как будто до сих пор мы и не жили,
И в честь инагурации Её
Мы головы с почтеньем обнажили..."

Подумайте, уважаемый автор: может быть, имеет смысл от него вовсе избавиться. Поработать над двумя предыдущими строчками, и тогда ваше не слишком внятное стихотворение превратится в довольно милый и ироничный английский сонет. Тем более что две последние строки – то есть, сонетный замок – у вас уже готовы:
      «…Как долго, боже мой, зима была!..
      Так хочется вниманья и тепла…».

№ 22 Левитановский "Март" (1895)

По зимам он картины не писал,
«Декабрь», «Январь» – такого не найдёте.
Художник начинал пейзажный бал,
Когда зима в России на излёте.

Излёт зимы … Конечно, это – март,
И на дороге – голубые тени,
На крышах начинает снег движенье,
Идут сосульки дружно на парад.

Лошадка, отощавшая зимой,
Под ласковым лучом лелеет боки,
В вершинах сосен ссорятся сороки,
Висит скворечник, но пока пустой.

Всё сохраняет прежнюю красу,
Но всё-таки «повеяло весною»,
Аквамарин висит над головою,
И охрой тронуты проталинки в лесу.

В белесоватой дымке виден елей стан,
И пусть сугроб пока ещё глубокий,
Зиме палитра указала сроки,
И в том повинен тихий Левитан …

В данном случае, автор созерцая живописное полотно или, скорее, репродукцию, не слишком добросовестно, но зато весьма подробно рассказывает нам ее композицию и содержательную часть.
Собственно говоря, по поводу этого стихотворения, все, что было необходимо, уже высказано, причем, очень внятно, убедительно и даже наглядно, уважаемой Ложкой меда-дегтя. Спасибо за ссылки, коллега, и за напоминание о юбилее мастера! Да и Виктор кое-что еще добавил к сказанному. Так что мне можно было бы и вовсе промолчать.
Тем не менее, мне хочется сказать в адрес этого текста несколько добрых слов, потому что в финале этого стихотворения звучит замечательная мысль о том что не искусство должно подражать природе, а природа – искусству. И совершенно неважно, что эта мысль однажды  уже была высказана великим парадоксалистом Оскаром Уайльдом в одной из его статей, где он доказывал этот парадокс на примере творчестве Тернера, писавшего знаменитые лондонские туманы. И если автор перепишет полностью первый катрен или даже выбросит его, к лешему, совсем (стихи от этого ровным счетом, ничего не потеряют, даже наоборот – выиграют), да еще, попутно, доведет до ума и до пятистопного ямба первую строку последнего катрена – может получиться очень даже симпатичное стихотворение.
Ну, а «тихий» Левитан или «не тихий» – это уже вопрос восприятия его работ. Это – сугубо индивидуально.

И еще одно стихотворение лежит у меня в «созерцательной» папочке.

№13

Умирает зима; всюду валятся с крыш метастазы.
«Дотерпели, считай», - говорит бородатый бродяга
и душевно портвейна стакан выпивает за раз. И
наливает подруге: «Возьми-ка, поправься, сердяга».
Ей непросто зимою пришлось: приморозила ноги,
закемарив в сугробе, когда холода лютовали;
но, по счастью, не бросил дружок; и бродяжии боги
им с помойки объедков - хоть впроголодь - но подавали.
А теперь можно жить. Целый год. И, довольны спасеньем,
попивают они портвешок, позабыв про ненастья,
и купают два взгляда в просторе небес предвесеннем…
Что ещё нужно, в сущности, людям для полного счастья?

Я положил его именно в эту – «созерцательную» – папку, потому что меня, в отличие от Сергея и Виктора, просто бесит умилительно-созерцательный тон этого стихотворения. Вчитайтесь в стихи, уважаемые Дамы и Господа! Из них же так и выпирает наружу взгляд стороннего наблюдателя. Этакое: «Ну, надо же!..».
Уважаемый автор! Судя по известным вам драматическим подробностям зимовки этих несчастных счастливых людей, все это происходило где-то поблизости, можно сказать – на ваших глазах. Так какого лешего вы палец о палец не ударили, чтобы хоть каким-то образом помочь этим людям? Подарили бы им, к примеру, свои старые зимние ботинки, а себе бы, купили новые – глядишь, и ноги бы не приморозила женщина,  или, хотя бы, пожрать им иногда чего-нибудь принесли, если вас, и в самом деле, волнует эта социальная проблема. Но, наверное, умиляясь, рассуждать о счастье все-таки проще.

Ну, что ж… теперь – можно и дальше.

Вот чем мне нравится этот сайт, уважаемые Дамы и Господа, – так это тем, что в нем мухи лежат отдельно, а котлеты – отдельно. Хочется тебе принять участие в конкурсах, где твои литературные опыты будут оценивать серьезно и вдумчиво – милости просим; хочется, чтобы твои стихи подробно проанализировали – пожалуйте в «разделочную»; хочется немножко поучиться – для этого есть «мастер-классы». Даже для того, чтобы просто самовыразиться, место есть: заводи себе «дневник» и пиши в него все, что твоей душеньке угодно – глядишь, кто-то и почитает. И, самое главное, – здесь нет идиотской системы баллов и рейтингов, и, как следствие этого, – нет пустого окололитературного тусовочного трепа с непременными многочисленными отзывами по принципу: «Я похвалю тебя, а ты, в ответ, похвали меня», ради которых, собственно, на других сайтах и вывешиваются ежедневно сотни скороспелых рифмованных опусов, либо состоящих из стандартных общих фраз, либо наполненных нелепицами и несуразицами. Но, несмотря на все обозначенные выше достоинства сайта, подобные опусы появляются, с завидной регулярностью, и на этих конкурсах. Поэтому следующую папочку мне хотелось бы так и назвать – «Несуразное и общесловное». Иначе говоря – «Вода».

№10

Нахмурилось небо, грозу поджидает,
В ряд ставит тучи, считает раскаты,
За драпировкой свет солнечный тает,
Рыцари молний начистили латы.

Скоро прорвется с удвоенной силой,
Дождь, выжидающий нужной минутки,
Мчится со скоростью неуловимой
Ветер-гонец с переполненной сумкой.

Вмиг воздух застыл перед этим накалом,
Жаждет природа в грозу окунуться…
Скоро прольются, весну умывая
Струи дождя, чтобы в землю вернуться

Очень многие начинающие (да и не только начинающие) сетевые поэты страдают одной общей «детской» болезнью. Им почему-то кажется, что обычными, простыми словами стихи не пишутся, что, если их не наполнить какими-то особенными, вычурными, помпезными образами и метафорами, то это будут и не стихи вовсе, а так… рифмованная проза жизни. Вот они и изощряются, в желании придать самому, что ни на есть, простому факту или явлению некую особую значительность и сложность, нисколько не задумываясь, при этом, о логике и смысле написанного.

«Нахмурилось небо, грозу поджидает,
В ряд ставит тучи, считает раскаты…»

Любопытно, чем, все же, занимается небо: поджидает грозу, которая еще где-то вдалеке, или создает ее, расставляя тучи по местам?

«…За драпировкой свет солнечный тает,
Рыцари молний начистили латы…»

За какой, простите, «драпировкой»? За драпировкой из туч? Или за какой-то еще? И кто же они – эти самые, начистившие латы рыцари молний? Если и это – тучи, а блеск их лат – разряды, вспыхивающие между ними, то, пожалуйста, уважаемый автор, выберите что-нибудь одно.

«…Скоро прорвется с удвоенной силой,
Дождь, выжидающий нужной минутки…»

Скажите, уважаемый автор: как может еще не начинавшийся дождь прорваться «…с УДВОЕННОЙ силой»?...

«…Мчится со скоростью неуловимой
Ветер-гонец с переполненной сумкой…»

… и как, вообще, можно МЧАТЬСЯ с НЕУЛОВИМОЙ скоростью? И чем, в конце концов, переполнена сумка неуловимо мчащегося гонца?

«…Вмиг воздух застыл перед этим накалом,
Жаждет природа в грозу окунуться…»

Застыл перед каким НАКАЛОМ?.. перед чьим накалом?.. неба?.. туч?.. уже промчавшегося, надо полагать, мимо (поскольку воздух таки уже застыл) ветра?..

«…Скоро прольются, весну умывая
Струи дождя, чтобы в землю вернуться».

Короче говоря, все это тяжело, помпезно, очень слабо по версификации… Да и вообще, уважаемый автор… где вы видели подобную грозу ранней весной?!.. С грустью и тоской вспоминаю замечательное тютчевское – светлое и легкое:

«Люблю грозу в начале мая,
Когда весенний первый гром,
Как бы резвяся и играя,
Грохочет в небе голубом…».

№12

ты знаешь, я всерьёз её не жду,
и, разве только, смена гардероба
напомнит мне сегодня про весну
в краю зимы и царственных сугробов,

ещё не время, кажется, сейчас
снимать с души глухую заморозку,
пока метель поёт про нас романс,
оставив чувства вешние под сноской.

но жди, не жди, она придёт всегда –
беспечная босая попрошайка,
взамен снегов, желанье угадав,
подснежники, рассыплет по лужайкам,

насмешливо подняв тугую бровь,
под «раз-два-три» подкупленной кукушки,
наобещает вечную любовь,
украв, смеясь, доверчивую душу,

и, снова ей, поверив, как всегда,
наверно, совершенно не случайно,
взамен шкатулки музыкальной,
я заведу… поющего кота!

Любопытно было бы узнать: чей гардероб имеет в виду автор? Если свой собственный, то как быть с причинно-следственной связью? Это что же получается? Сначала переоденусь, а потом уже пойму, зачем я это сделала? Ну, а если речь идет о ком-то другом – какой дурак, интересно, снимает с себя теплую одежду «в краю зимы и царственных сугробов»?

«…ещё не время, кажется, сейчас
снимать с души глухую заморозку,
пока метель поёт про нас романс,
оставив чувства вешние под сноской…»

Эх!.. кто бы еще мне – бестолковому – растолковал глубокий смысл этого, с позволения сказать, совершенно невероятного лексического построения. Есть в русском языке замечательная поговорка: «Откуда я знаю, что я подумаю, пока не услышу, что я скажу».
Объясните мне, уважаемые Дамы и Господа, что такое «ГЛУХАЯ заморозка, и кто – автор или поющая романс метель собирается (или не собирается) «оставить ПОД СНОСКОЙ вешние чувства»?

«…но жди, не жди, она придёт всегда –
беспечная босая попрошайка,
взамен снегов, желанье угадав,
подснежники, рассыплет по лужайкам…»

Уважаемый автор! Говорите, пожалуйста по-русски! «Всегда» – это ВСЕГДА, т. е. постоянно: вчера, сегодня, завтра, через год, через век… Возможно, вы хотели сказать: «Все равно»? Но «Все равно» и «всегда» – не одно и то же.

Выяснять дальше, что именно выпрашивает у вас пришедшая к вам по сугробам босиком попрошайка, обманщица и воровка Весна, щедро дарящая, при этом, вам подснежники, мне уже совершенно не хочется. Потому и цитировать не буду. Задам только еще один вопрос: поющего кота вы заводите каждый год или эта идея пришла вам в голову только в этом?

№21 Я жду весну!

И песню детства запоет капель,
И междометья окон в брызгах солнца.
Прекрасная земная карусель
Лихою тройкою над миром пронесется!

И снова будет ночью не до сна.
И душно станет в комнате от мыслей.
И вновь в бокале терпкого вина
На ниточке мне истины повиснут.

Мечтать, искать, любить, писать стихи –
Я буду жить! И все начну сначала!
И пусть мои невольные грехи
Останутся у старого причала.

«In vino veritas, in aqua sanitas!», что означает: «Истина в вине, здоровье в воде!». Именно так звучит полный текст латинской пословицы. Скорее всего, именно так считает и автор этого стихотворения, ежегодно вытаскивающий(щая) висящие на ниточке истины из бокала терпкого вина и, наверняка, выливающий(щая) на головы читателей, помимо этих двенадцать строк, состоящих из сплошных банальностей и стилистических перлов, еще уйму воды.
Представил себе «карусель, несущуюся лихою тройкой над миром» – и, знаете ли, как-то жутковато мне стало. Пойду-ка я, пожалуй, подальше от этого «старого причала».

№25 Этот город желает весны

Этот город желает весны.
Он немного уже окрыленный,
Он готовится к листьям зеленым,
Он от зимней устал белизны.

Я по городу тихо иду,
Вместе с ним ожидая чего-то.
Забывая о мелких заботах,
Проходя по неверному льду.

И мечтаю, мечтаю, о том,
Что тепло долгожданное будет.
Что по городу мартовских будней
Улыбаясь, пройдемся пешком.

Мы пройдемся, где тают снега,
Где сосульки болеют капелью.
Ничего, доживем до апреля,
Чтоб согреться... немного... слегка...

И как же, интересно, «немного окрыленный» город «готовится к листьям зеленым»? Дворники, что ли, ни с того, ни с сего, вдруг начали работать, и теперь убирают снег и скалывают с тротуаров «неверный лед», по которому тихо идет лирическая героиня? Идет… мечтает о весне… мечтает… целых шестнадцать строчек мечтает… и… всё! И, в результате… кроме одной-единственной действительно замечательной строчки – «…Где сосульки болеют капелью…», по сути-то, больше и нет ничего. Вода-с, уважаемый автор. Весенняя вода. Хотя и «прозрачная чистая негромкая», как выразилась одна из критиков, имея, правда, в виду (в отличие от меня) не воду, а нотку.

№26 НАСТРОЕНИЕ

Багровый паук растянул паутину,
Опутал корявые зубья торосов.
Весна!.. И в душе прорывает плотину.
Лечу наугад, все забыв и забросив.

Я в розовых нитях. Я птица. А крылья
Опутаны сетью безмерного счастья.
Мне хочется крикнуть: «Вставайте, не спите,
Порвем паутину восхода на части!»

Звенит белоночья пора, словно птица.
А наст - как зеркальный паркет для мазурки.
И хочется в танце немыслимом взвиться!
Глоток отхлебнуть от холодной лазури!

Пройдет два часа – поменяются краски.
И станет паук лишь весенним светилом.
Но в сердце останется маленький праздник,
Что утро меня волшебством наградило.  

Рискую окончательно вызвать к себе гнев и презрение читающих и пишущих масс, пребывающих в восторге от «образного ряда» этого стихотворения, и, тем не менее… давайте разбираться.

Итак, значит, придумал автор метафору. Яркую метафору. Представил он себе рассвет в виде огромного багрового паука, растянувшего свою паутину. Придумал он ее, и встал перед ним вопрос: а куда же эту метафору приспособить. А поскольку конкурс об ожидании весны, решил он этой самой паутиной опутать «корявые зубья торосов». Не город, в котором автор живет, не что-нибудь другое, а именно торосы. А почему бы и нет: они ведь ледяные и белые, поскольку покрыты снегом – чем не символ зимы! К тому же, розовое на белом – это так красиво! И не суть важно, где они: на Финском заливе, на Ладожском озере, в Беломорье или даже на Неве (правда, не Неве они мелкие, серые и грязные).

«Багровый паук растянул паутину,
Опутал корявые зубья торосов…»

«Весна!», – радостно воскликнул автор, взглянув на свое творение… и, в тот же миг, ощутив себя птицей, взмыл в рассветное небо… и полетел над торосами, очертя голову, Бог знает куда. Я уж не знаю, от радости или с переляку.

«…Весна!.. И в душе прорывает плотину.
Лечу наугад, все забыв и забросив…»

Я попросил бы вас, уважаемые Дамы и Господа, обратить особое внимание на это самое «забыв и забросив»: оно пригодится нам немного позже, чтобы кое-что объяснить. А пока…

«…Я в розовых нитях. Я птица. А крылья
Опутаны сетью безмерного счастья…»

Честно говоря, я не уверен в том, можно ли летать, если крылья твои опутаны паутинной сетью, но, автор уверяет меня, что эта сеть… эта паутина, сотканная багровым пауком – это сеть безмерного счастья. Выходит, то, что понятие «паук» воспринимается нами, начиная с самого раннего детства, с «Мухи-цокотухи», как воплощение зла, – это вздор? И это вовсе не злой… это добрый весенний паук? Но почему же тогда…

«…Мне хочется крикнуть: «Вставайте, не спите,
Порвем паутину восхода на части!..»

– Постойте, автор! – хочется, в свою очередь, мне крикнуть ему, – Зачем же рвать, если это паутина счастья?!
Но, может быть, счастье автора как раз и заключается в самом процессе ррразрывания на части? И ему хочется осчастливить всех, кто еще не стал птицей, всех, кто еще спит среди этих торосов. Ведь это так по-русски – разрывать собственное счастье на куски! А может, паук все-таки злой, и автор, вырвавшись из паутины сам, хочет спасти не подозревающее об опасности, спящее человечество? Да нет, пожалуй, поскольку автору уже танцевать от счастья захотелось.

«…Звенит белоночья пора, словно птица.
А наст - как зеркальный паркет для мазурки…»

– Окститесь, автор! Какая, к лешему, белоночья пора среди торосов и зеркального наста?! Белые ночи в северном полушарии наступают в июне месяце. И почему белоночья пора звенит, как птица? Ведь птица – это же вы! Неужели забыли?

«…И хочется в танце немыслимом взвиться!
Глоток отхлебнуть от холодной лазури!..»

– Да куда же дальше-то взвиваться, уважаемый автор? Да еще и в танце. Вы же давно уже летите! И где, откуда, каким образом, из каких щей возьмете вы лазурь, если солнце еще не взошло?
Вот видите, уважаемые дамы и господа! Я не зря вас предупреждал: автор действительно «забыл и забросил» все, что только возможно, даже то, с чего начинал стихотворение.

«…Пройдет два часа – поменяются краски.
И станет паук лишь весенним светилом…»

Ну, слава Богу! Не забыл. Просто после перенесенного эйфорического перевозбуждения стал немного косноязыким:

«…Но в сердце останется маленький праздник,
Что утро меня волшебством наградило».

Позвольте и мне, уважаемые Дамы и Господа, оставаясь под впечатлением от этого – так виртуозно вывернутого сложноподчиненного предложения, закончить этот выпуск обзора.

PS. Так все же, какой это паук, уважаемый автор: добрый или злой?
PPS. Перечитал стишок еще раз, и вспомнились мне три знаменитые птицы: две горьковских и одна чеховская. В связи с этим - похихикал и пошел спать.

Следующая папочка носит у меня условное название «Конфликтное». В нее я положил стихи, в которых явно наличествует конфликт, что лично для меня – человека связанного с театром – значительно интереснее, чем простое созерцание. (Опять же это отнюдь не значит, что эти конфликтные стихи, с точки зрения поэтики, лучше созерцательных).

№3 до Солнца…

Простите за бедность речи
и путаницу ожиданий,
но лозунг «Весне навстречу!»
затёрся до дыр с годами.
Кураж усвистал, а тонус
утратил медоточивость.
До Солнца рукой дотронусь!
Простите, погорячилась…

Само по себе неплохо
воскликнуть: «Салют, Природа!»,
рассыпать мечты горохом
по синему небосводу,
сменить гардероб мороза,
отбросив меха и шкуры,
в порыве метаморфоза,
плащом подчеркнуть фигуру.
Навстречу весне помчаться,
полжизни поставив нА кон,
за солнечной долькой счастья!
Да что это я, однако?..

Простите за бедность речи
и путаницу ожиданий,
но…

(С) «…И что же это за «Ожидание весны»? Нет «радости бытия» и «высоких чувств», автор приземлил тему… Хочется прочесть стихо и воспарить в небо, а не клювом в песок...» (С), – резюмировала в своем критическом обзоре Ложка меда-дегтя.
Э, нет, уважаемая Ложка! Здесь налицо вовсе не «приземление темы». Здесь, если угодно, налицо острейший внутренний конфликт. Ведь и «высокие чувства» у лирической героини есть, и жажда этой самой «радости бытия», и нестерпимое желание все это выразить. И этот, без преувеличения, фонтан эмоций переполняет героиню, но, к сожалению, не может вырваться наружу, потому что вступает в конфликт со всем тем, что этот порыв сдерживает – с целым комплексом непонятных истинно свободному человеку табу. Тут и боязнь показаться смешной, и неосознанное желание не выделяться, полностью соответствуя социуму, в котором находишься, и просто неспособность эти самые эмоции выразить, и многое, многое другое.
И если взглянуть чуть глубже, становится понятно, что это не просто частный случай, это, если хотите, явление социальное. Ведь сколько раз, выезжая за рубеж, мне приходилось убеждаться в том, насколько тамошние жители свободнее наших – российских в поведении, в выражении своих мыслей, в проявлении свих чувств и эмоций.
Что поделаешь: в наших старших поколениях эта личная несвобода насаждалась и воспитывалось десятилетиями, чуть ли не целый век, в средних она уже заложена на генетическом уровне, а что касается молодых – неизвестно, сколько потребуется времени, чтобы они, получившие эту свободу с рождения, научились этой свободой пользоваться, причем, так, чтобы она не принимала, зачастую, дикие и уродливые формы, как это происходит, к примеру, с сегодняшними «хозяевами жизни», вырывающимися «оттянуться за рубежи».
Мы прекрасно понимаем, что лозунг«Весне навстречу!», под которым мы столько лет дружно маршировали, стал давным-давно банальным идеологическим клише, как и лозунг «Вперед к победе коммунизма!», но по-другому мы просто не умеем.
И что остается нашей лирической героине?
Крикнуть: «Я до солнца рукой дотронусь!», – так ведь не поймут. За восторженную инфантильную дуру примут.
Продемонстрировать всем, свой внутренний мир, рассыпав мечты по небосклону?.. Да нет, ни в коем случае! Уж лучше – устрицей, в своей раковине.
Рвануться, очертя голову, за маленькой долькой счастья? Так ведь не девчонка, небось, уже…
Так что это стихотворение, слава Богу, не просто «ура-весеннее». Это драма. Серьезная человеческая драма.

Ну, а что касается мелких блох – об этом уже много сказано. Добавлю, что когда я прочитал строки:
«…сменить гардероб мороза,
отбросив меха и шкуры…», –
мне отчетливо представилась яранга чукчей или эскимосское иглу, внутри которого укутавшись во все свои шубы и оленьи шкуры прячется от мороза лирическая героиня, и это меня очень развеселило. Так, что я чуть было не забыл задать еще один вопрос: «Чей гардероб-то надо бы сменить? Свой или мороза?

№5 Весна в январе

Молодые мужчины приводят в порядок газоны –
убирают валежник, траву молодую стригут.
Их машинки стрекочут размеренно и казённо –
по приказу начальства весну в январе стерегут.

О, гремящего берега не уходящие вёсны
с их кустами алоэ, похожими на фонари,
где в кустах светляки до утра, ибо ночи беззвёздны,
и где ветер шумит: не забудь, не усни, не умри.

Календарный январь. По весеннему гулко и дымно.
Иглы сосен, как пух, и прозрачны у самых начал.
Для чего мне январь, если эта любовь не взаимна, -
я молюсь о дожде, чтобы он, как весной, застучал.

Снова руки вразлёт – и навстречу далёкому маю,
где уже оживает щемящая хрупкая цветь.
О, январь, я тебя ожиданьем весны принимаю,
и душе на заре снова хочется верить и сметь.

Я никогда не бывал на гремящих берегах, в тех краях, где в январе на газонах растет молодая трава, где сосны дружно соседствуют рядом с кустами алоэ, похожими на фонари, где царит не уходящая и, значит, вечная весна, где беззвездными (уж и не знаю, по какой причине) ночами до самого утра горят фонарики светлячков.
Я – житель средней полосы России – полагаю, что все это где-то там… в другой жизни… в другой… цивилизованной стране… где стригут газоны и убирают валежник именно молодые, здоровые мужчины, а не наши вымотанные женщины в желтых куртках, привыкшие таскать на себе железнодорожные шпалы, как в знаменитом ролике с Марковой и Мордюковой. Мужчины, потому что это – мужская работа. И это замечательно…
Но мне – патриоту – кажется, что я понимаю природу конфликта, существующего в душе лирической героини. Эта весна в январе, как бы хороша она ни была, – неправильная весна!.. не наша – российская весна, с ее дождями, потоками талой воды и весенней распутицей. Мне кажется, я понимаю, почему шумит ей прилетевший издалека ветер свое «Не забудь! Не усни! Не умри!», и почему лирическая героиня принимает этот «неправильный» весенний январь ожиданием той – настоящей весны.
Вот только, если я прав, и речь идет действительно об этом – вынужден сказать, что последние шесть строк (самых важных строк!) прописаны, на мой взгляд, недостаточно отчетливо и внятно.

«…Для чего мне январь, если эта любовь не взаимна, -
я молюсь о дожде, чтобы он, как весной, застучал.

Снова руки вразлёт – и навстречу далёкому маю,
где уже оживает щемящая хрупкая цветь.
О, январь, я тебя ожиданьем весны принимаю,
и душе на заре снова хочется верить и сметь».

Какая «любовь» имеется в виду, уважаемый автор? Чья, и к кому (или чему)? Ваша ли – к чему-то (или к кому-то)? Чего-то (или кого-то) – к вам? Ведь до этого момента в вашем тексте не было ни единого слова о любви. И навстречу какому маю вам хочется лететь, раскинув руки: к тому ли, который далеко – за океаном, или к тому, который будет здесь через четыре месяца?

№23 Весна в дороге заплутала

За середину март перевалил -
в полметра снеговое одеяло…
Весна в дороге, видно, заплутала,
а, может, кто-то там перемудрил
в Небесной Канцелярии Погоды,
надумав сэкономить на тепле?
Доколе издевательства терпеть,
подачек ждать от Мачехи-Природы?
Морозит, снегопады день за днём –
такого не было лет полтораста…
Кричать наверх: «Даёшь тепло, и – баста!», -
никто не хочет. Потепленья ждём
с весёлой разговорчивой капелью
и с выходом реки из берегов…
Когда ж начнётся таянье снегов?
Там, наверху, кончайте с канителью!

А вот это стихотворение вызвало у меня отчетливую ассоциацию с типичным собранием жильцов какого-нибудь дома №23 по улице Пупкина в городе Задрипинске, которые ведут постоянную войну со своим ЖЭКом. Собрание, на котором горячо и темпераментно обсуждается критическая ситуация с подачей в дом горячей воды и тепла. Собрание, на котором говорят все … говорят долго и много… говорят, повторяя друг друга, одно и то же… оформляют в бумаге решение собрания… пишут петиции по инстанциям… но в жизни их, ровным счетом, ничего не меняется.
Мысль, которую автор вложил в это стихотворение, проста и понятна. И ее вполне можно было бы уложить в четыре строки. Но автору понадобилось целых шестнадцать. Почему? Да потому, что он, подобно жильцам того дома, повторил эту единственную мысль под разными соусами ажно целых четыре раза. Итого – четыре строчки мысли (может и меньше), остальное – весенняя вода. Если кому интересно – не поленитесь и проверьте.

Окончание следует.
СЕМЬЯ
+10
Матери моей
и еще миллиону великих женщин блокадного Ленинграда
посвящается.


СЕМЬЯ

Слез не было… и боли... давно, со страхом, ожидаемой боли не было тоже... лишь смертельная усталость, мгновенно, свинцовой тяжестью, сковавшая руки и ноги, как только она вошла и прикрыла за собой дверь, да пронзительное ощущение пустоты… бесконечной холодной пустоты, непонятно, каким образом вместившейся в тесный прямоугольник комнаты, раздвигая ее и стирая очертания стен.
– Мама… – беззвучно прошептала Женя, шагнула назад и, прислонившись спиной к уплывающей от нее в пространство стене, медленно сползла по ней на пол.
Мать, темным неподвижным силуэтом, лежала на кровати, со сложенными на груди руками. В полумраке комнаты, лица ее не было видно, но Женя знала... знала совершенно точно: лицо у матери спокойное, с умиротворенной, всепонимающей и всепрощающей улыбкой на тонких, высохших губах.
– Отмучилась, бедная… – мелькнула в голове традиционная, до противного, фраза, – что ж… может, так оно и к лучшему… Я, во всяком случае, пока еще жива – смогу, хотя бы, похоронить по-человечески.
Мысль была отчетливо ясной, трезвой и, на удивление, прагматичной. Но следом за ней накатила другая – сумбурная и истерическая: «А я?.. Как же – я?.. Как же теперь – я?..», – и липкая судорога панического, чисто животного ужаса пробежала по влажной спине.
– Не сметь!.. Не сметь расслабляться!.. – приказала она себе, вслух; попыталась подняться… и, когда ноги не послушались ее, изо всей силы, застучала своим маленьким сухим кулачком по полу. – Не кисни!.. Не кисни!.. Не смей раскисать!.. Не будь простоквашей!..

«…А ну-ка, не кисни! Не будь простоквашей, девочка!..», – как часто, в той… прежней жизни, говорил ей эти слова Николай Николаевич… вначале – руководитель проекта… суровый начальник, когда она – только-только окончившая техникум пигалица – попала, по распределению, в проектное КБ, и не умела ничего, кроме аккуратного копирования чертежей, потом, когда ей уже стали доверять несложную конструкторскую работу – просто старший товарищ… позднее – друг… любимый человек… и, наконец – муж…
Странно… она ведь так и не научилась называть его по имени – говорила ему «ТЫ», но все равно называла по имени и отчеству: Николай Николаевич.
– Слушай, Николай Николаич, – говорила она, обнимая его, сидящего поздним вечером дома за кульманом, занимающим полкомнаты, и прижимаясь щекой к его оттопыренному уху, – а вот как ты думаешь… а не купить ли нам, к примеру, что-нибудь этакое… особенное… ну, скажем, новую сковороду?.. или нет!.. лучше – мороженщицу. Представляешь?.. лето… жара… ты приходишь с работы домой… а дома – мороженое! Целый килограмм!..
– А что? И купим! Всенепременно купим, – отвечал он, сосредоточенно грызя карандаш. – Вот закончим проект, получим а-а-агромадную премию, и купим. Только, чур – уговор: за льдом, на мясокомбинат, бегать будешь ты!..
Нет, разумеется, ни мороженщицу, ни новую сковороду они так и не купили. Вместо этого, они поехали в отпуск на Юг, в свой первый семейный отпуск… или, если угодно – в свадебное путешествие… да-да, в самое настоящее свадебное путешествие, просто отложенное, в день записи в ЗАГСе, на некоторое время... Море!.. Абхазия!.. Сухуми!.. Слепящее солнце, и черное звездное небо!.. И этот арбуз…

Арбуз… Он был огромным… фантастически огромным!.. Собственно, они и купили-то это чудо природы исключительно из-за его гигантских размеров – к арбузам Женя была совершенно равнодушна: она любила апельсины и виноград. Купили и, как два дурака, перли на себе через весь город, от самого рынка до своей веранды с видом на море, снятой, совсем дешево, аж на целых три недели. В тот день они сначала ходили смотреть на несчастных обезьян в Сухумском питомнике, и Женя очень переживала, представляя, как жестокие медики-вивисекторы проводят над бедными животными всяческие опыты, ну, а потом уже – купили этот самый арбуз. Продавец арбузов – явно, не местный: в тюбетейке и восточном халате – поцокал языком, глядя, как длинный и тощий, как жердь, Николай Николаевич, прогнувшись назад, с трудом, взгромоздил арбуз себе на грудь, точнее – куда-то на уровень отсутствующего живота, и предложил ему взять на время тачку, но Николай Николаевич гордо отказался, и стоически нес этот нелепый арбуз на согнутых руках, придерживая его подбородком, а она шла сбоку, положив руку на темно-зеленую глянцевую поверхность, всем своим видом демонстрируя, что без ее помощи он ни за что бы с этой работой не справился. Потом они подошли к дому, и из калитки выскочил глупый, брехливый хозяйский щенок по кличке Геббельс; с радостным лаем, он бросился им под ноги, арбуз выскользнул из рук потерявшего равновесие Николая Николаевича и, с хрустальным звоном, рассыпался по дорожке на тысячу кусков. И они захохотали… они взглянули друг на друга – и захохотали, упав на лавочку возле калитки… а потом, наверное, целый час сидели на ней, наблюдая за стаей птиц, мгновенно слетевшихся откуда-то с деревьев и копошащихся в темно-красной, как кровь, арбузной мякоти.
А еще через полтора часа они узнали, что началась война.

Арбуз… В последнее время, Женя часто вспоминала его. И даже видела во сне. Но ни во сне, ни наяву, она не воспринимала его, как продукт, как что-то такое, что можно съесть. Нет! Он был чем-то другим… гораздо бОльшим… какой-то метафорой… символом. Возможно, она подсознательно видела в его идеальной сферической форме свою прежнюю, идеальную, как ей казалось когда-то, жизнь, так быстро и жестоко разбитую на мелкие кусочки, а может быть, он просто был похож на большой школьный глобус с абрисами материков… на расколотую Землю, ввергнутую в хаос крови, огня, голода и отчаяния…

Николай Николаевич умер три недели назад. Мать, к тому времени, тоже уже почти не вставала. Она не болела, нет… она просто тихо угасала. Хоронить мужа Жене помогал Матвей – муж Шуры. Без него она бы просто пропала… Это он принес тогда детские саночки своей десятилетней дочери, и они, вдвоем, привязав к санкам бельевой веревкой тело, зашитое в оконную портьеру, везли его с Броницкой улицы по заснеженному Обводному, Лиговке, Благодатному туда… на Волково кладбище… и длинные ноги Николая Николаевича волочились по земле, оставляя в снегу совсем неглубокую борозду… Но это было уже потом… на другой день… а сначала Матвей ходил в кладбищенскую контору с документами, и договаривался с могильщиками об оплате… Оказывается, негласная такса за рытье могилы, к тому времени, была уже твердая – буханка хлеба и бутылка водки или разведенного спирта, который, даже в самое страшное время, можно было купить на барахолке, что у Новокаменного моста, если, конечно, было за что. Опытный Матвей запретил ей отоваривать хлебные карточки, оставшиеся от мужа, и сам пошел на барахолку, взяв с собой, для продажи, новое, всего лишь пару раз одеванное, зимнее пальто Николая Николаевича, купленное еще весной, по настоянию Жениной матери, постоянно твердившей зятю, что он совсем не думает о себе, что сани нужно покупать летом… А когда Матвей ушел, и Женя собралась за снегом, чтобы, растопив буржуйку, нагреть воды и обмыть тело, мать, несмотря на все ее уговоры и увещевания, поднялась с постели, сама сходила к соседке – тете Даше, оба сына которой воевали сейчас, Бог знает, где, и принесла от нее сидячую алюминиевую детскую ванну, в которую они, пока таял снег и нагревалась талая вода, с трудом, усадили, раздев и спустив с кровати, такое, как оказалось, неожиданно тяжелое, несмотря на смертную худобу, тело Николая Николаевича… Очередной венский стул сгорел в буржуйке, и Женя, экономно расходуя чуть теплую воду, гладила влажной губкой лицо, шею, плечи, руки, ноги, тело… такое родное, знакомое до мельчайших подробностей, тело… а мать осторожно и бережно придерживала Николая Николаевича за плечи, чтобы он не упал. Две вдовы… две измученных женщины – старая и молодая… самая старшая и самая младшая в когда-то огромной, дружной семье…

Семья… Они всегда были семьей… живым, развивающимся организмом. И сердцем его была мать. Семья существовала всегда. Даже когда дети взрослели и уходили в самостоятельную жизнь, семья не уменьшалась, она, пополняясь, увеличивалась. Они и сейчас семья. Особенно – сейчас!..

Прежде, в то – совсем недавнее, а, кажется теперь – такое бесконечно далекое, довоенное время они так часто собирались вместе: в дни рождения каждого, в дни Ангела... – мать была женщиной, глубоко и искренне верующей, и отмечать именины каждого из членов огромной семьи было незыблемой традицией. Все, кто мог, съезжались в эти дни в Стрельну… в родительский дом, где мать, после смерти отца, жила совершенно одна, ни в какую не соглашаясь перебраться ни к единственному сыну Мишке, ни к кому-либо из шести своих дочерей.
Шура – великая кулинарка – пекла «Наполеон», и вечером они пили чай с тортом... А еще они пели… Бог мой!.. как же замечательно они пели!.. Михаил, в зависимости от настроения, садился за пианино или брал в руки гитару – «слухач» Мишка, вообще, мог сыграть на любом инструменте, хотя и совершенно не знал нот – брал пару аккордов, чтобы задать сестрам тональность, и они начинали.
– Вот вспыхнуло утро. Румянятся воды… – негромко начинала, своим глубоким контральто, красавица Соня.
– Над озером быстрая чайка летит… – вступала, вторя ей, Ляля.
– Ей столько простора! Ей столько свободы!..
– Луч солнца у чайки крыло-о серебрит… – это уже подхватывали остальные, и звучная, чистая мелодия заполняла дом. Пели слаженно, на три голоса… с подголосками. Пели все… даже зятья, стеснявшиеся первое время, и их низкие мужские голоса придавали сентиментальному романсу неожиданную глубину и силу.
Пели, конечно, и другие песни, но этот романс – обязательно. Мать его уж больно любила. Сама она не пела – говорила: ни голоса, ни слуха нет – просто тихонько сидела, прикрыв глаза, в любимом отцовском кресле-качалке и слушала.
А дважды в год – на день рождения матери и на ее именины – даже Полина, несмотря на всю свою артистическую занятость, приезжала из Москвы и, непременно, привозила с собой кого-нибудь из детей: иногда – старшую, скромную Нину, но чаще – своего любимчика, капризного и избалованного маменькиного сыночка Нику, которому сейчас уже исполнилось четырнадцать, но он все еще держался за материну юбку, и она повсюду таскала его за собой. Вот и в последний раз она приехала с ним, приехала сразу же после очередной своей поездки с концертной бригадой на передовую, и с ним же и осталась в Ленинграде: немцы сомкнули кольцо, и выехать уже не было никакой возможности...

– Надо, наверное, в первую очередь – к Полине… теперь она – старшая, – подумала Женя и, ухватившись за дверную ручку, с трудом, поднялась на ноги.
Собственно, и идти-то до Полины было, пожалуй, ближе всего: сейчас они с сыном жили в Мишкиной холостяцкой квартире на Веденской, пустовавшей с того самого дня, когда он, в числе прочих мужчин, не имевших брони, был мобилизован и отправлен на фронт.

Мишкина квартира, от пола и до потолка, была забита самым разнообразным хламом, нужным и ненужным, который Михаил, убежденный в том, что что-нибудь, когда-нибудь непременно понадобится, постоянно откуда-то притаскивал в дом. Эта его непонятная страсть, служившая вначале лишь поводом для возникновения легких, но все учащающихся конфликтов с женой Тамарой, в отличие от Мишки, просто помешанной на чистоте и порядке, в конце концов, и явилась причиной его окончательного разрыва с ней. Года четыре назад, измученная Тамара собрала свои манатки и, обозвав, во всеуслышание, Мишку Плюшкиным, ушла жить к своим родителям.
Уходя на фронт, Михаил оставил ключи от квартиры матери, категорически предупредив, что любому, кому мать даст эти ключи, строго-настрого запрещается, до его возвращения, что-либо трогать, переставлять с места на место, а тем более – наводить порядок. Женя и запомнила его таким – шутливо грозящим матери пальцем… бравым, усатым, в пилотке, сапогах и новенькой гимнастерке с непонятными треугольничками в петлицах. Писем, со дня его отъезда, не было ни одного…

Полина была старше Жени, без малого, на целых четверть века. Она была первым, а Женя – последним, поздним ребенком. Мать за годы своего замужества родила девятерых. Двое умерли еще в младенчестве, и их осталось семеро… теперь – шестеро, ведь Мишки – единственного, родного по крови, мужчины, рядом не было, а из их мужей в живых осталось только трое: Матвей, Сашка Оборин – муж Ляли, да Володя Лорер – поволжский немец, за которого, в свое время, выскочила, по безумной любви, Антонина, и который теперь находился под неусыпным наблюдением соответствующих органов и избежал ареста и переселения лишь потому, что был «очень нужным немцем», как выразился надзирающий за ним майор. Чем занимался Владимир, и какую такую ответственную секретную работу он выполнял, не знал никто. Но, когда он, месяц назад, заболел воспалением легких и находился при смерти, этот самый майор приносил откуда-то редкие лекарства, сутками сидел у его постели и даже кормил его с ложечки бульоном, сваренным из мяса собственноручно застреленной им любимой Лялиной овчарки Альмы – собаку все равно уже кормить было нечем, ждать, когда она сдохнет сама, Ляля просто не могла, и бедное животное сослужило свою последнюю службу – спасло жизнь хорошему человеку. Разумеется, ни Ляля, ни Сашка к собачьему мясу не притронулись. «Это было бы страшным предательством с нашей стороны», – сказала Ляля, когда Тося принесла ей большой пакет с освежеванной и разрубленной на куски половиной собачьей тушки, и тогда Антонина поделила это мясо еще на две части и отнесла Полине и Шуре. Эти взяли. Взяли, потому что у них были дети. И только тогда Женя узнала, что у капризного Ники еще до войны был обнаружен туберкулез, и именно поэтому трясущаяся над ним Полина не отпускала его от себя ни на шаг…

Женя медленно подошла к матери… нагнулась… поцеловала в лоб…
– Прости, мама, я скоро…
Но не успела она дойти до входной двери, как из кухни – совершенно пустой кухни – раздался металлический грохот. Похоже, с плиты упала кастрюля.
– Крысы!.. – Мысль резанула, словно бритвой, и запульсировала в висках: дерг!.. дерг!.. дерг!.. Так бывает, когда перевязываешь, чем попало, порезанный на кухне палец. И Женя поняла, что уйти сейчас, чтобы сообщить о случившемся хоть кому-нибудь из сестер, она никак не может.
С крысами она вела постоянную и безуспешную войну. Их наглые полчища появились, словно из-под земли, сразу же, как только сгорели Бадаевские склады. Серые и рыжие – они шныряли по всем этажам, чувствуя себя в доме полновластными хозяевами. Правда, последнее время, они не приходили – очевидно, подлые твари прекрасно понимали, что поживиться в этой квартире нечем – но это ничего не значило: их разведчики могли появиться в любой момент.
Совсем недавно в одной из квартир первого этажа нашли умершую женщину. Никто не знал, сколько дней она пролежала там одна, но когда в квартиру зашел почтальон, чтобы передать ей похоронку на мужа, дверь была полуоткрыта, женщина лежала на полу, и лицо ее было обезображено крысами, до неузнаваемости.
Вернувшись в комнату, Женя взяла лежащую возле печки кочергу, на цыпочках прошла по коридору и, осторожно приоткрыв дверь на кухню, вгляделась в ее темные углы. Кухня была пуста, но кастрюля – большая, тяжелая кастрюля, которой не пользовались с самой осени, валялась на полу, закатившаяся под раковину. Женя подняла кастрюлю, поставила ее на плиту, резким движением, открыла духовку и, сунув в нее кочергу, загрохотала ею по стенкам. Никого!.. Спрятаться в кухне больше было негде: и табуретки, и полки, и кухонные столы были давным-давно сожжены. Значит, тварь, забравшаяся сюда и своротившая с плиты кастрюлю, не найдя на кухне ничего съедобного, ушла восвояси каким-то, известным только ей, ходом.

Привычно приподняв рукав пальто, Женя взглянула на запястье левой руки. Часов на руке – свадебного подарка Николая Николаевича – не было. Нет, конечно же, она не потеряла их, просто несколько дней назад продала за хлебные карточки своему теперешнему начальнику – капитану политотдела, куда, после того, как их проектное бюро было расформировано, ей помогла устроиться Шура… продала, и теперь никак не могла привыкнуть к тому, что их нет. Щеголеватый капитан купил их для своей жены… а может, и не жены – все знали, что он был жутким бабником. Он и к Жене подбивал клинья, и даже, время от времени, пытался распускать руки… А однажды, когда она, ползая по полу, писала очередной патриотический плакат – в политотделе Женя работала художником – он тихонько подошел к ней сзади и положил свои руки ей на бедра. От неожиданности, Женя дрыгнула ногой и нечаянно угодила ему прямо в пах. Должно быть, это было очень больно, потому что он скорчился и, схватившись за свое «хозяйство», осел, хватая ртом, как рыба, воздух, на пол.
– Дура!.. – еле выговорил он. – Какая же ты дура!.. – но с тех пор приставать перестал… решил, наверное, что она владеет приемами джиу-джитсу или еще какой-нибудь борьбы. Разубеждать его она, разумеется, не стала, и их отношения приобрели, с этого момента, подчеркнуто деловой вид…

Будильник в комнате показывал девять часов. Если она вернулась с работы, как обычно, в шесть, это значит, целых три часа она провела, сидя на полу. Как странно… ей показалось, что прошло всего несколько минут. Она совершенно не замечала неумолимо бегущего времени. Ей, вообще, казалось – оно остановилось… остановилось навсегда…
Нет! Надо взять себя в руки. Нельзя… нельзя так распускаться. Сейчас она выйдет на площадку, постучит в дверь напротив и… если, конечно, тетя Даша еще жива… попросит ее посидеть какое-то время рядом с матерью, а сама, все же, соберется с силами и пойдет…
Проверив затемнение на окнах, Женя зажгла «летучую мышь» (слава Богу, в лампе еще оставался керосин) и, с лампой в руках, вышла на лестничную площадку. Осторожно постучав в дверь напротив, она подождала какое-то время, затаив дыхание, постучала еще раз – погромче – и облегченно вздохнула, услышав за дверью тяжелые, шаркающие шаги.
– Кто? – раздался из-за двери низкий хрипловатый голос тети Даши.
– Это я, Женя, Евдокия Дмитриевна.
– А, это ты, деточка… Ну, заходи.
Ключ повернулся в замке, и дверь открылась. Евдокия Дмитриевна – большая и грузная, обмотанная пуховым платком, в телогрейке и валенках – стояла в дверях, с неизменной зажженной папиросой в руке.
– Да я, собственно, к вам на минутку… Я… с просьбой… Там у меня… мама… – Женя никак не могла выговорить это страшное слово – «умерла».
– Отошла, значит… – поняла тетя Даша. – Ну, и, слава Богу! Царство ей небесное!
– Так вы не могли бы немножечко с ней посидеть? А я, хотя бы, до Полины или Шуры сбегаю…
– Ну, почему же не посидеть. Посижу. Соседками были, как-никак. Жаль, подружиться, по-настоящему, не успели. Ты погоди чуток, я только за папиросами схожу, – и, тяжело переступая на своих отечных ногах, тетя Даша заковыляла по коридору.
– Вы хоть ели сегодня что-нибудь?.. – крикнула ей вслед Женя. – Я там с работы целую литровую банку клея столярного принесла… можно будет буржуйку растопить… болтушку сварить… поесть горячего… Целый день сегодня холст грунтовала, клей остался – я и забрала с собой…
– Опять, небось, «Отца народов» малевать будешь?
– Ну, да. Большого. Шесть на восемь. « Наше дело правое. Победа будет за нами!».
– Будет-то будет, – вздохнула, выходя на площадку и запирая за собой дверь, Тетя Даша, – да вот только когда? Пока дождемся – праздновать некому будет.
– Так я растоплю?..
– Да нет, деточка. Не нужно. Мы с Лизой и так не замерзнем. Я тепло одета, а ей сейчас уже все равно. Я и у себя-то сегодня не топила – нечем. Так что и ты последнюю мебель побереги. Еще понадобится. А обо мне не беспокойся. Другие, вон, тощают с голоду, а я – наоборот. Пухну. А вот лампу, пожалуй, ты мне оставь. Я, пока ты ходишь, хотя бы, картинки в книжках ваших посмотрю. Читать-то уже не могу: глаза не видят, а картинки-то, пожалуй, еще разгляжу…
– Так у нас и книг-то почти не осталось. Все в печку уходит…
– Это да… Это точно, – согласно покивала головой тетя Даша, входя в комнату.
Она подошла к кровати, на которой лежала мать, присела на краешек, взяла ее руку… погладила…
– Ну, здравствуй, Лиза! Что же это ты так поторопилась-то, а? Дождалась бы меня – вместе бы и ушли… Вместе – оно завсегда легче… Ты иди!.. иди, деточка, – повернулась она к Жене. – А мы с Лизой пока поговорим. Нам – старухам есть о чем поговорить. Жизнь-то наша долгой была…

До Мишкиного дома Женя дошла довольно быстро. Темный колодец двора был завален снегом, и она, с трудом, найдя узенькую, протоптанную в снегу тропинку, дошла до подъезда и поднялась по темной лестнице на пятый этаж. Постучала в дверь, но никто не ответил. Постучала еще, и только тогда заметила приколотый к двери лист бумаги. Чиркнув спичкой, Женя прочла записку, написанную аккуратным Полининым почерком:
«Всем, кто к нам придет!
Мы с Никой у Тоси.
Сегодня приехал Володя, со своим майором, и увез нас к себе.
Он очень торопился, поэтому мы никого не смогли предупредить.
Полина».
Идти к Тосе, через весь город, на проспект Обуховской обороны, было задачей совершенно нереальной, и Женя, немного подумав, к кому же из сестер идти дальше – к Шуре или Ляле, решила, все же, вернуться немного назад и идти на Измайловский, к Шуре. Тем более что с Лялиного Сашки, скорее всего, было бы мало толку – Сашка был зубным техником, до войны, много практикуя на дому, имел дело с золотом, и сейчас, вместе со своим другом и коллегой Рейнгольдом, занимался какими-то непонятными махинациями, пропадая где-то целыми днями, а то и ночами. Правда, возвращаясь из этих своих «походов», он приносил в дом кое-какие продукты, и Ляля, в этом отношении, была самой благополучной из всех сестер, зато она жила в постоянном страхе, что когда-нибудь, где-нибудь он проколется, и его, непременно, арестуют, а то – и еще хуже… А Матвей – человек надежный. Не зря же именно он помог ей три недели назад…

Большой семиэтажный дом с башенкой, известный в городе как «Дом помещика», стоял на углу Измайловского и Седьмой красноармейской. Раньше Шура с Матвеем жили на четвертом этаже, и их окна выходили на проспект, но два месяца назад они перебрались на первый этаж, в опустевшую квартиру с окнами во двор. «Так спокойнее, – говорила Шура, – и Людочка меньше бомбежек боится»…
Женя прошла в глубину двора и подошла к стене со странными широкими арочными окнами. Сквозь небольшую щелку в шторах затемнения одного из них мелькнул мерцающий свет. Женя привстала на цыпочки, чтобы дотянуться до окна, и негромко постучала в стекло. В окно выглянула Соня, махнула рукой – мол, сейчас открою, держа в руках лампу, открыла дверь и, увидев Женино лицо, испуганно прошептала:
– Что стряслось, Женюрочка?.. Что-то с мамой?
– Да.
– Она?.. – Соня не договорила, охнула, закрыла рот рукой… потом схватила Женю за руку и потащила на кухню.
– Ты – вот что… – зашептала она быстро-быстро, – ты только Шуре сейчас ничего не говори… не надо… нельзя: это ее убьет окончательно… У нас ведь, знаешь… Матвей умер. Три дня, как похоронили… Сердце… Там, на заводе и умер… ночью… сюда не привозили… утром приехали на машине за Шурой, отвезли попрощаться… Шура рассказывала: лежал он в заводоуправлении, в Красном уголке… с полчаса помитинговали и – на кладбище… Хорошо – машину дали… да пару рабочих отрядили – могилу копать… Девочки до сих пор ничего не знают. Люда все время спрашивает: «А когда папа придет?.. почему его так долго нет?», Лилька-то пока еще ничего не понимает, а Людмиле десять уже, и сердце больное… как у отца… мы с Шурой просто и не знаем, как ей сказать…
– А Шура где?
– У себя. Я Люду с Лилькой вместе спать уложила. А Шура у себя. Заперлась. Взяла у меня икону, свечку поставила… и молится. Представляешь? Шурка молится!.. Небось, грехи свои партийные замаливает, – не удержалась от сарказма Соня. – Да ладно… что это я, в конце-то концов?..

Соня и Шура были в семье самыми ярыми антагонистками. Шура была членом партии, и не просто членом, а активисткой, как и Матвей, который всю жизнь занимался ее политическим образованием. Они и сошлись-то, еще до семнадцатого года, на почве революционной борьбы, и после революции работали вместе – рука об руку. В последние годы, Матвей работал парторгом завода, а Шура – одного из цехов.
Муж Сони – Никита был пожарником, точнее – начальником пожарной команды. В детстве, Женя из всех своих новых родственников больше всего любила именно его.
– Дядя Кита, – просила она, – а можно я твою каску просмотрю?
– Ну, какой я тебе дядя? – смеялся Никита. – Раз я – муж твоей старшей сестры, значит ты мне свояченица, а я тебе кто?.. Что-то я во всех этих шуринах-деверях запутался. Будем считать, что я тебе просто брат, а ты мне – сестра. Ладно, сестренница – держи!
У Никиты была совершенно потрясающая парадная каска, оставшаяся еще с дореволюционных времен – никелированная, блестящая, с козырьком, шишаком и двуглавым орлом над ремешком, покрытым металлическими пластинами, который можно было спустить с козырька и закрепить под подбородком, и Женя очень любила, напялив ее на себя, маршировать по комнатам большого Стрельнинского дома.
Эта каска, да несколько фотографий – вот и все, что осталось у Сони на память о муже. В тридцать седьмом он был арестован, а беременная Соня, как жена врага народа – выселена из Ленинграда на сто первый километр. Там она родила дочь, которую назвала, в честь матери, Елизаветой. Правда имя Лиза как-то не привилось и девочку стали называть Лилей. Через два года пришло извещение о смерти мужа в одном из лагерей, и ей с дочерью разрешили вернуться, но не в Ленинград, а в Гатчину, где им выделили маленькую комнату. Большая Ленинградская квартира была давным-давно занята кем-то из прокуратуры. А когда немцы подошли к Гатчине, и большинство населения бежало в город, в их числе были и Соня с Лилей… и приютили их не кто-нибудь, а именно Шура с Матвеем… и жили они, с тех пор, у них, на полулегальном положении. Женя так до сих пор и не смогла понять, какое же такое преступление мог совершить Никита – этот милейший, добрый человек? Шура с Матвеем тоже этого не понимали, но, убежденные в правоте и непогрешимости партии и ее генеральной линии, на все Сонины вопросы и упреки отвечали: «Значит, так было надо»…

– Ты, наверное, есть хочешь? – спохватилась Соня. – Раздевайся, я сейчас разогрею. Вчера полы в Рейнгольдовой квартире мыла, так они мне за работу целый килограмм картофельных очисток дали. Я намыла, супчик сварила… Вот ведь живут, сволочи! Картины… антиквариат… Сашка, дурак, еще с ним связался… Ох, не приведи, Господи, вляпается во что-нибудь…
– Да нет, я, пожалуй, дальше пойду. Полина записку оставила – они сейчас у Тоси, так я, хотя бы, к Ляле еще забегу…
– Я к тебе завтра, рано утречком зайду. Шура уйдет на работу, я и зайду.
– А дети?
– Ничего. Посидят часок-другой одни. Пусть старшая за младшей немножко последит. Должна же я, если уж не похоронить, то, хотя бы, попрощаться…

Ляля жила на улице Достоевского, и Женя по пути, смогла забежать к себе, удостовериться, что все в порядке. Тетя Даша мирно дремала, полулежа на ее кровати. Рядом с ней, на полу стояла лампа и один из томов «Жизни животных» Брема, пока еще избежавший участи большей половины их библиотеки. Прикрыв Тетю Дашу, поверх фуфайки, одеялом, Женя, на цыпочках, вышла из комнаты и прикрыла за собой дверь. «Летучую мышь» она оставила, на всякий случай, горящей.

Рыжая вертихвостка Ляля, в отличие от остальных сестер, была старше Жени всего лишь на пять лет. Детей у нее не было, хотя Сашка был уже вторым ее мужем. Ляля не торопилась обременять себя родительскими заботами, уверенная в том, что молодость женщине дана исключительно для радости и веселья, и сейчас, глядя, как старшие сестры, с адскими мучениями, пытаются поставить на ноги своих детей, с удовлетворением и гордостью тыкала им в нос своей предусмотрительностью. Разведясь со своим первым мужем, всего лишь, через год после свадьбы, она крутила романы направо и налево, до тех пор, пока в поле ее зрения не попал Сашка Оборин – молодой, богатый, перспективный. И вот тут-то она вцепилась в него мертвой хваткой, а он – по уши влюбленный и совершенно подавленный ее напором, сделал ей предложение ровно через неделю после знакомства. Поломавшись для виду, Ляля согласилась, и через очень короткое время прибрала к рукам всю Сашкину практику. Все расчеты за протезирование шли теперь, исключительно, через нее. Но Сашка не возникал, его это вполне устраивало. Жили они легко и весело до самой войны, причем, Женя не исключала, что взбалмошная сестрица вполне могла и Сашке наставлять рога. Впрочем, это было ее личным делом, и подробностями Лялькиных похождений Женя никогда не интересовалась…

Ляля рыдала, упав на диван, лицом вниз. Рыдала громко, навзрыд. Рыдала, бессвязно обвиняя себя в недостаточном внимании к матери, в эгоизме и прочих грехах… Ляля рыдала, и Женя вынуждена была ее успокаивать. Наконец, сестра, проплакавшись, резко встала и, шмыгая покрасневшим носом, бросилась в прихожую, одеваться.
– Ты бы оделась потеплей, – сказала ей Женя, увидев, как она, сидя на стуле, натягивает на себя шелковые чулки.
– Ай, да какая теперь разница!
– То есть, как это – какая! На улице мороз… градусов тридцать. А нам еще завтра целый день на ногах… Валенки-то у тебя, хоть, есть?
Нашлись и валенки, и пуховый платок, и толстая теплая кофта, которую Женя заставила ее одеть под элегантное зимнее пальто, с роскошным воротником из чернобурки.
Ляля взглянула на себя в зеркало и криво усмехнулась, сквозь слезы.
– Бог мой! Что за чучело?! Такой только на рынке семечками торговать.
– Вот как раз на рынок ты завтра и пойдешь.
– Зачем?
– Водку покупать. Без хлеба и водки нам никто копать могилу не будет.
– Обойдемся. – Ляля метнулась в комнату, залезла под кровать и вытащила оттуда бутылку «Московской». – От Сашки прятала. Уже недели две, как стоит. Ладно, пойдем. С хлебом что-нибудь завтра придумаем. Утро вечера мудренее.

Медленно и осторожно, поддерживая друг друга, шли они по темным улицам города.
А потом всю оставшуюся ночь грели воду, обмывали и одевали мать в ее любимое, точнее – единственное праздничное серое платье.

Николай Николаевич и Женя вывозили мать из Стрельны в спешке, на последнем трамвае, когда немцы уже заняли Петергоф, и их передовые отряды мотоциклистов приближались к трамвайному кольцу, что возле дворца, превращенного, к тому времени, в руины. Поэтому взять с собой мать смогла только икону, портрет отца да несколько теплых вещей, которые уместились в чемодан.

– Прости, мама – прошептала Женя, снимая с пальца матери старинное золотое обручальное кольцо, пятьдесят лет назад, подаренное отцом, – так надо.

Женя не любила украшения, и никогда их не носила. У нее даже обручального кольца не было. Они с Николаем Николаевичем не венчались в церкви, хотя, мать и просила ее об этом – они просто тихо и скромно расписались в районном ЗАГСе и, так же скромно, отметили это событие в семейном кругу.

Сняв вторую портьеру с окна, они зашивали в нее маленькое, иссохшее, легкое, как тельце ребенка, тело матери.
– Лицо оставь пока незашитым, – сказала она Ляле, – утром Соня попрощаться придет.

В восемь утра, минута в минуту, она уже была на работе и довольно долго ждала прихода капитана, дабы поставить его в известность, что выйти на работу сегодня она никак не может.
Да вы что, с ума сошли?! – выпучил глаза капитан. – Вы понимаете, в какой сложный исторический момент вы обращаетесь ко мне с этой своей просьбой?
– Но я же объясняю вам: у меня умерла мать…
– А вы понимаете, Евгения Ивановна, какая это важная, ответственная и политически необходимая работа? К тому же – очень срочная.
– А вы понимаете, что это моя мать?! И я должна ее похоронить по-человечески!..
– Я понимаю только одно: работа должна быть закончена в срок.
– А вы не волнуйтесь. Не волнуйтесь, и не кричите. Я сделаю. Я, если нужно, ночами приходить буду, но сделаю. В любом случае, вы без меня, не справитесь.
– Ну, как знаете, как знаете… хотя, в принципе, с похоронами можно было бы и подождать. Ладно, идите. Но если вы…
– До свидания! – Женя резко повернулась и пошла к дверям, остановившись на секунду, добавила: – Не забудьте сторожа предупредить, что я сегодня вечером приду, – и вышла, громко хлопнув дверью.

Вернувшись домой она, с удивлением, обнаружила, что на обшарпанной поверхности еще не сгоревшего стола лежит буханка хлеба. Самая настоящая буханка хлеба. Женя не верила своим глазам.
– Откуда? – только и смогла выдавить из себя она.
– Ну, какая тебе разница, откуда? Главное, что она есть. Приходила Соня… Я попросила ее подождать, а сама кое-куда сбегала. Нужные люди – они, знаешь ли, иной раз, весьма полезны бывают.
– Ты что, продала что-нибудь?
– Да ничего я не продавала! К Рейнгольду сходила. Как говорится, «свои люди – сочтемся».
Женя, как и все остальные, знала, что Рейнгольд, в свое время, усиленно подбивал к Ляльке клинья, но та предпочла ему Сашку, и Рейнгольд, вроде бы, на этом успокоился.
– Ох, смотри, сестренка, доиграешься…
– Да ладно тебе! Разберемся, как-нибудь. В случае чего, Сашка Рейнгольду морду начистит, глядишь – поругаются, тогда и мне спокойнее будет.
– Ну, что ж, тебе виднее. Ладно. Пойду договариваться.
– Вместе пойдем. Ты же знаешь, мать здесь не прописана. Да и участок этот на кладбище – не нашей семьи. Если бы хоронили тебя, никаких проблем бы не было. Закопали бы рядом с мужем – и все. А она кто ему? Никто. Как они ее в реестр вписывать будут? И из домовой книги выписки нет…
– Что же делать?
– Пойдем. На месте разберемся. Повезем сразу, не то до вечера туда-сюда промотаемся. Санки-то все еще у тебя?
– У меня.
– Ну, так давай привязывать…

В конторе было жарко. Железная буржуйка раскалилась, чуть ли не докрасна. Чуть поодаль от нее, у стенки бесстыдно стояли два старых деревянных креста.
– Послушайте, дама, – голос у женщины, сидящей за письменным столом, был низкий, бархатистый, и слова она словно цедила сквозь зубы, с пренебрежительной ленцой, – ни о каких похоронах не может быть и речи… Ну, что вы мне тут суете?.. Разве это документы?.. У меня, дорогая моя, отчетность. Ну, как, спрашивается, я могу дать вам разрешение на похороны?.. Где прописана ваша матушка? В Стрельне. Вот в Стрельне она и должна быть похоронена.
– Но вы же прекрасно знаете – в Стрельне немцы, – возмутилась ошарашенная подобной наглостью Женя.
– Ничего не могу поделать. Везите в крематорий. Там примут. Там всех принимают. А у нас никак нельзя.
– Хорошо, – Женя достала кошелек и вынула из него снятое с пальца матери кольцо. Может быть, этот документ подойдет.
Женщина взяла кольцо, повертела его в руках, разглядывая пробу, попробовала надеть на палец…
– Ладно. Так и быть. Идите, копайте… На свой страх и риск. В реестр вносить не буду. После войны разберетесь…
– Это… что?.. вы хотите сказать, что моя мать будет лежать в безымянной могиле?..
Женя оперлась руками о стол и приблизила свое лицо к лицу женщины. И, видимо, та прочла в ее сверкнувших ненавистью глазах что-то такое, отчего поднялась со стула и отступила на шаг.
– Но-но, вы не очень-то!.. Вы здесь не очень…
– Вы хотите сказать, что она будет лежать, как тысячи других… на улицах… в домах… в братских могилах?.. – Женя сделала шаг в ее сторону, и та проворно отступила, так, чтобы между ними оставался стол.
– Подожди, Женя, – сказала, положив ей руку на плечо, молча сидевшая до этого в уголочке Ляля. – Дай, я с ней поговорю. А ты выйди во двор… остынь… подожди меня там.
Женя, пулей, вылетела на крыльцо, спустившись по ступенькам зачерпнула пригоршню снега, прижала его к пылающему лицу и, опустившись на скамеечку, рядом с которой лежала на саночках мать, сжала голову руками.
Из деревянного домика конторы были слышны визгливые женские голоса. Нормальных слов разобрать было нельзя, но нецензурная брань была слышна отчетливо. Матерились обе, и Женя, с ужасом, закрывала руками уши, не в силах представить себе импозантную Лялю в роли разъяренной базарной торговки.
Наконец, ругань стихла, и через несколько минут сестра появилась на крыльце.
– Все в порядке, – гордо сказала она – зарегистрировала. Эй, мужики!.. где вы там? А ну-ка, давайте… ноги в руки, инструмент в зубы – и пошли!..

Протаптывая себе путь по заснеженной дорожке, сестры везли за собой санки. Два мужичка – один пожилой, тощий и сутулый, другой – помоложе и покрепче, взяв в конторе лом и лопаты, шли сзади, о чем-то негромко переговариваясь.
– Здесь, – сказала Женя, остановившись у оградки, которую узнала по одной ей известным приметам.
Калитка не открывалась. Тот, что помоложе, раскидал снег лопатой, и Женя вошла внутрь. Стряхнув снег с одного из крестов, она с удовлетворением прочла имя матери Николая Николаевича. Могила самого Николая Николаевича была слева. Ни креста, ни какого-либо другого памятника на ней, разумеется, не было, лишь невысокий холмик земли под трехнедельным снегом.
– Где копать будем, хозяйка? – спросил старший.
– Вот здесь, кажется, есть место – Женя показала рукой еще левее.
– Ладно. Хозяин – барин, – равнодушно сказал молодой и принялся отгребать в сторону снег.
Старший стоял с ломом в руках, глубокомысленно наблюдая за ним, а когда площадка была расчищена, поплевал на руки и ударил ломом промерзшую землю. Бил он точно и уверенно, можно даже сказать – профессионально, откалывая крупные комья земли. Младший подгребал землю лопатой и откидывал на кучу снега, где земля с ним и смешивалась.
– Слушай, хозяйка, – сказал старший, когда они прокопали землю сантиметров на двадцать, – хочешь, не хочешь, а придется тебе налить нам грамм по сто, да зажевать дать, не то мы, в такой холодине, до конца-то шиш докопаем. Никаких сил не хватит. Сама видишь, земля какая. Ее не только ломом, пушками не прошибешь.
Женя протянула ему бутылку и хлеб, он отломил, примерно половину, разделил на две части, достал из кармана стакан и, оторвав зубами пробку, налил больше половины стакана отвратительно пахнущей водки.
– Давай-давай, подкрепись, Серега.
Молодой выпил залпом и, взяв ломоть хлеба, начал, не торопясь, со смаком, его жевать. Старший налил, примерно, столько же себе, выпил, крякнул, занюхал рукавом. Оставшуюся водку и хлеб протянул обратно.
– На, держи…и подожди, хозяйка. Сейчас пять минут посидим, и дальше пойдем.
А еще через несколько минут он встал и взялся за лом.
– Ладно, хватит. Пошли, Серега! – громко сказал своему напарнику и, захватив стоящую у оградки вторую лопату, двинулся в сторону конторы. Младший, пожав плечами, шагнул следом.
– Подождите!.. Куда же вы?.. – закричала Ляля. – Да что же вы делаете?.. Что же вы делаете, сволочи?!.. Мы же договорились!..
– А подавитесь вы вашей водкой! – обернулся старший, сплюнул себе под ноги и добавил к сказанному витиеватое грязное ругательство.
– Подождите!.. – Ляля уже бежала следом. – Хотя бы инструмент оставьте!..
– Оставим, что ли? – старший посмотрел на младшего. Тот кивнул. – Когда зароете, к конторе принесете. Вот так-то, дамочки.

Могильщики ушли, и две беспомощных женщины остались одни. Взяв в руки лом, Женя попыталась поднять его и ударить им в землю, но у нее, ровным счетом, ничего не получилось. Тяжеленный лом, пружиня, отскакивал от мерзлой земли. Ляля взяла лопату и попыталась копать – усилия ее были совершенно бессмысленными, и тогда она уселась в снег, и, тихо и бессвязно матерясь, заплакала, расписываясь в собственной беспомощности.
– А ну, перестань выть, – рявкнула на нее Женя. – Держи! – она протянула ей лопату. – Держи, тычь в землю и ищи, где земля мягкая.
– Здесь!.. Здесь, пожалуй, получится, – закричала Ляля, когда лопата в ее руках, почти по самую рукоять вошла в землю.
И Женя увидела, что это – то самое место, где три недели назад был похоронен Николай Николаевич. Наверное, это было кощунством, но делать было нечего…
– Давай копать. Сколько сможем. Насколько силы хватит…

И они копали. Копали изо всех сил. И когда наткнулись на твердое, как камень, тело Николая Николаевича, и земля под ним стала совершенно непроходимой, Женя сказала: «Хватит!».
Мать опустили в выкопанную, примерно, на метр яму, положили радом с зятем и долго зарывали смесью мерзлой земли и снега.
– Вот так… – сказала, вытирая пот со лба, Женя – Теперь у Николая Николаевича две матери, и обе рядом. И наша, что бы кто ни говорил, поближе.
– А что? – ответила приходящая в себя Ляля, может, так оно и нужно было? Может, так на роду написано?.. Давай-ка, милая, выпьем… выпьем то, что эти сволочи нам оставили… выпьем за помин души… Матери, Николая, Моти, и всех тех, кто уже ушел или скоро уйдет вслед за ними… Извини, стакана нет… придется из горлышка…
Запрокинув голову, Ляля поднесла к губам бутылку и сделала, залпом, несколько глотков.
– Держи! – протянула она бутылку Жене и, отломив кусок хлеба – боже мой, как же давно она не держала в руках такой кусок хлеба – впилась в него зубами.
Женя никогда в жизни не пила ничего крепче и больше, чем рюмка кагора, но сейчас она взяла эту бутылку. Взяла и, превозмогая отвратительный сивушный запах, тоже сделала несколько глотков.
А потом они долго сидели в снегу… и допивали эту бутылку… и Ляля плакала, а Женя только стискивала зубы…
А потом пуховый платок упал с Лялиной головы, и Женя заметила, что в ушах ее нет дорогих золотых сережек. Заметила… но ничего не сказала.
А потом они ушли. И Ляля не только не отнесла лопаты к конторе, но и закинула их, как можно дальше, в сугроб, а тяжелый лом, который закинуть куда бы то ни было, не могла, просто засунула в сугроб за первой, попавшейся на глаза, оградкой…

Вечером того же дня, Женя пришла на работу, взяла у сторожа ключ и, открыв цех, долго всматривалась в фотографию, с которой должна была писать плакат.
Опустившись на пол, она взяла в руки уголь, для того, чтобы прорисовать на холсте абрис величественного лица, и, неожиданно для самой себя – словно что-то прорвалось в запертой на замок душе – впервые за эти сутки, громко, в голос, заплакала.
Женя плакала, и слезы ее капали на загрунтованный холст… на котором совсем скоро, под ее твердой и уверенной рукой, появятся знакомые с детства усы и идеально ровная надпись, написанная строгим плакатным шрифтом: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!».

Владимир Безладнов 2006 г. Саров.
КОЕ-ЧТО О ПОЭЗИИ (и не только о ней)
+11
КОЕ-ЧТО О ПОЭЗИИ (и не только о ней)

          «Поэзия - это не "лучшие слова в лучшем порядке", это есть высшая форма существования языка». Иосиф Бродский.

Добрый день, вечер, ночь, уважаемые Дамы и Господа!

Загружаю в свой блог текст, написанный года три или четыре назад по просьбе г-на Махнева для греческого сайта НЛО. Сравнительно недавно я наткнулся в своих архивах на его черновик и, поскольку совершенно неожиданно для себя очутился здесь – в этом Доме Поэзии, решил познакомить с этим текстом и его жителей.  Вдруг да кому-нибудь он покажется любопытным, а возможно даже и в чем-то полезным. Хотел, было, загрузить текст на форум полностью, чтобы пишущие и читающие народные массы могли, прочитав его, вдоволь почесать языки и зубы, но вовремя понял, что текст слишком длинен для простого обозначения дискуссионной темы, а писать что-то новое (более сжатое) на эту тему мне не хочется, да и дискутировать мне-то самому совершенно ни к чему, поэтому оставляю на форуме только ссылку.
Тех, кому любопытно – милости прошу! В блоге – почитаете, на форуме – если захотите – подискутируете. Никакой литературной ценности этот текст не имеет. У него совсем другая задача. И даю я его, извините, без всякой правки, поскольку знаю, что за прошедшие годы в сетевом литературном сообществе ровным счетом ничего не изменилось. Разве что, количество сетевых «прозаиков» и «поэтов» увеличилось вдвое, а то даже и втрое.


Предупреждаю заранее:

1. Я не критик, не филолог, специализирующийся на поэзии, не литературовед. В настоящее время, я – профессионально пишущий драматург, позволяющий себе, время от времени, обращаться к другим видам литературной деятельности (в том числе и к складыванию рифмованных строчек), в прошлом (иногда и в настоящем, если приглашают куда-нибудь на постановку) – театральный режиссер. Поэтому все, что здесь сейчас будет написано – это, всего лишь, мой (сугубо индивидуальный) взгляд на ситуацию, сложившуюся в поэтическом творчестве, да и в литературе – в целом, причем – взгляд исключительно со своей колокольни, точнее – с театральных колосников. Хотя, можете быть уверены в том, что с силлабо-тонической и другими системами стихосложения, а также – с законами версификации я знаком достаточно хорошо.

2. Я почти никогда (за редкими исключениями) не пишу под чужими стихами того, что на большинстве сайтов называют «рецензиями» или «отзывами», и, тем более, нигде, кроме литературных конкурсов, которые приходится судить, не выставляю авторам какие-либо «школьные» отметки. Во-первых, потому что от «отзывов» на уровне «нра – не нра» нет и не может быть никакого проку, как и от выборочного вылавливания мелких «блох», а настоящая, осмысленная, добросовестная рецензия предполагает серьезный и глубокий анализ произведения, который невозможен без подробного изучения всего творчества автора, его устремлений, его индивидуальности, круга его интересов, проблем, которые он пытается осмыслить, его «литературного почерка», наконец (если таковые, разумеется, вообще, имеют место быть). Во-вторых, я абсолютно убежден в том, что большинству сетевых авторов серьезная критика и на дух не нужна. Дилетантизм – он ведь, знаете ли, бывает двух видов: неуверенно-ищущий и самоуверенно-амбициозный. И если, в первом случае, у дилетанта есть перспектива методом проб и ошибок, анализируя причины неудач, занимаясь постоянным самообразованием, достичь, в конце концов, уровня профессионального, то другому такая перспектива не грозит, да ему это, собственно, не слишком-то и нужно (слово «дилетант» я употребляю отнюдь не в уничижительном смысле; я и сам являюсь дилетантом в других областях творчества, кроме своей основной профессии, но по роду работы мне постоянно приходится с ними сталкиваться). Бывает, правда, еще дилетантизм воинствующий, отвечающий на любую критику: «Сам дурак!», – или, по примеру незабвенного Шуры Балаганова, периодически плевавшего в доброе лицо Паниковского: «А ты кто такой?!..», – но это, как говорится, «вообЧе особь статья». Кроме того, я человек мрачный, ехидный, въедливый и занудный. И если, время от времени, (когда меня кто-нибудь попросит прокомментировать тот или иной литературный конкурс), я и берусь за написание критических обзоров – всегда заранее предупреждаю тех, кто болезненно относится к жесткой и нелицеприятной критике: пусть они лучше вообще эти обзоры не читают, потому что я довольно часто бываю весьма резок, даже жесток, так как считаю, что задача критики – не гладить по голове, поощряя посредственность, а помогать таланту, теребить его, не давать ему покоя, как можно жестче и подробнее демонстрируя ему все огрехи, обнаруженные в его произведениях.

3. Кроме того, из-за нехватки времени, а еще и потому, что мне, честно говоря, лень каждый раз придумывать новые формулировки для выражения одних и тех же, уже не единожды высказанных мыслей, заранее предупреждаю, что, самым наглым образом, буду постоянно цитировать самого себя, используя, к месту и не к месту, фрагменты из своих, более ранних статей и обзоров, размещенных на других сайтах, причем, не стану их, при этом, «закавычивать». Так что, все, что будет написано далее, есть не что иное, как откровенная компиляция, с небольшим добавлением свежих впечатлений. Причем, компиляция весьма сумбурная, поскольку времени на ее композиционную шлифовку у меня, просто-напросто, нет.

4. Ну, и, наконец, я прекрасно понимаю, что это мое «выступление» – не что иное, как совершенно бесполезное сотрясание воздуха, потому что оно никоим образом не изменит ни сознание пишущих масс, ни стереотипность их существования в Сети, ни качество выдаваемой ими «на горА» литературной продукции. И я, право же, не стал бы ничего этого писать и загружать на сайт, если бы не пообещал, сгоряча… а обещания, как известно, надо выполнять. Но я, ни в коем случае, не собираюсь, после публикации этой моей, с позволения сказать, «статьи», полемизировать (с кем бы то ни было) и доказывать (кому бы то ни было) свою правоту. Полемизировать с авторами – занятие тоже абсолютно бесполезное. Ибо любая полемика в Сети, в конце концов, превращается в свару, нарушая привычную, безмятежную и благостную тишь да гладь. По мне – так пусть лучше каждый остается при собственном мнении. Считайте, что я предлагаю тему и материал для размышления. Ну, а размышлять или не размышлять – это личное дело каждого.

Короче говоря, пользуясь случаем, я просто использую эту виртуальную трибуну для того, чтобы публично озвучить кое-что из своих мрачных размышлений. Не зря же, с чьей-то легкой руки, мне дали в Сети прозвище (или «погоняло», как теперь модно говорить в «литературных» сферах) – «Мрачный Мэтр». И, для начала, хочу напомнить вам, уважаемые дамы и господа, ма-аленький фрагмент диалога между Мастером и поэтом Иваном Бездомным из любимого всеми нами романа М.Булгакова «Мастер и Маргарита».

(С) «…– Профессия?
– Поэт, – почему-то неохотно признался Иван.
Пришедший огорчился.
– Ох, как мне не везет! – воскликнул он, но тут же спохватился, извинился и спросил: – А как ваша фамилия?
– Бездомный.
– Эх, эх… – сказал гость, морщась.
– А вам что же, мои стихи не нравятся? – с любопытством спросил Иван.
– Ужасно не нравятся.
– А вы какие читали?
– Никаких я ваших стихов не читал! – нервно воскликнул посетитель.
– А как же вы говорите?
– Ну, что ж тут такого, – ответил гость, – как будто я других не читал? Впрочем… разве что чудо? Хорошо, я готов принять на веру. Хороши ваши стихи, скажите сами?
– Чудовищны! – вдруг смело и откровенно произнес Иван.
– Не пишите больше! – попросил пришедший умоляюще.
– Обещаю и клянусь! – торжественно произнес Иван…» (С)

Нет, ну, ведь это ж надо, уважаемые дамы и господа!.. Какими, однако, честными, принципиальными и самокритичными бывали иногда наши поэты в то далекое, фантастическое время. Причем, заметьте – не начинающие, а маститые члены Массолита. Правда, должен оговориться: осознание чудовищности собственной поэтической продукции пришло к Бездомному после вполне определенных событий… но ведь, все же, в конце концов, пришло! И Мастеру даже не пришлось убеждать поэта, аргументируя, каким бы то ни было образом, свою просьбу.

Но нам – нынешней многотысячной армии сетевых литераторов – такая перспектива не грозит. Не-ет! Мы – сетевые рифмоплеты, поощряемые «собратьями по перу», которые, собственно, и являются основной массой наших читателей и почитателей, не остановимся никогда. Ни за что! Ни за какие коврижки! Мы будем – одну за другой – создавать свои «нетленки», загружать их на литературные сайты, отсылать на всевозможные конкурсы, а потом – с нетерпением – ждать признания их бесспорных литературных достоинств, отслеживая и подсчитывая голоса, баллы, места в шортлистах, лонглистах, сайтовых рейтингах и прочих бухгалтерских изобретениях сетевого литераторского сообщества, долженствующих подтвердить нашу талантливость и неповторимость сухим и строгим языком цифр. А если нас и покритикуют иногда – осторожненько, дабы, не дай Бог, не ранить наши тонкие творческие души, – то это вовсе даже и неплохо: лишний раз привлекут к нашей личности читательско-писательское внимание.

Большое спасибо Вам, уважаемый Билл Гейтс! Ведь это исключительно благодаря Вам, мы стали не только самой читающей страной в мире, как это декла рировалось неоднократно, но и самой пишущей! Ну, посудите сами: на одном только сайте «STIHI.RU» сегодня зарегистрировано 458189 поэтов, выставивших на суд читателей 18735608 поэтических «шедевров». Представляете? Без малого, девятнадцать миллионов! А если прибавить к этой внушительной цифре остальные… с других сайтов?..
Да, уважаемые дамы и господа!.. Нам, бесспорно, есть чем гордиться! Наша «литература», точнее – сетература, плодясь и размножаясь, шагает по всемирной паутине семимильными шагами. И теперь не только население бывших соцстран, учившее, в свое время, в принудительном порядке, русский язык – вся мировая общественность легко и просто, благодаря Интернету, может по достоинству оценить глубину и мощь современной российской литературы – в целом, и русской поэзии – в частности. Еще раз спасибо, Билл!

Интересно, кстати: а что, в англоязычных, романоязычных, тюркоязычных и прочих странах та же самая ситуация, что и у нас? Или, все же, их литераторам – этим продуктам устоявшегося за сотни лет капитализма – мало творческого самоудовлетворения, и они, как истинные прагматики, занимаются литературой только в том случае, если она приносит доход? А Интернет используют по его прямому назначению, как средство информации и коммуникации? Не знаю, не знаю… Я бы, конечно, спросил об этом у Билла, но… вряд ли его когда-либо интересовал этот вопрос. Может быть, те, кто знает языки и ходит не только в РУНЕТ, поделятся со мной – весьма пожилым и старомодным компьютерным чайником – информацией о сетературе зарубежной? Буду весьма признателен.

Ну, да ладно… двигаемся дальше. Но предварительно, давайте договоримся на берегу о том, что смысл понятия «Поэзия», которая может существовать в чем угодно, начиная от пейзажей Левитана и заканчивая созерцанием японского сада камней или, к примеру, упоением от жестокой и драматичной псовой охоты, значительно отличается от смысла термина «Поэзия», обозначающего произведения литературы, совершенно особым способом организованные морфологически. Точно так же, как отличаются друг от друга определения «поэтичный» и « поэтический». Поэзия – это не просто рифмованные строчки. Поэзия – это состояние души. Но… «чужая душа – потемки». А уж «таинственная русская душа» – в особенности. К тому же, мне очень трудно поверить в то, что все триста с лишним тысяч сетевых рифмоплетов – настоящие Поэты. Поэтому я даже и соваться не буду в такие эфемерные структуры, как ваши тонкие поэтические души, уважаемые Дамы и Господа, а просто попробую чуть-чуть поговорить не о ПОЭЗИИ, а о поэтическом РЕМЕСЛЕ. А поэтическое ремесло предполагает знание правил и законов стихосложения, уверенное владение версификацией (о чем настоящий поэт не задумывается), умелое использование в стихотворении, для достижения эффекта наибольшего воздействия на читателя, поэтических образов и метафор (которые у настоящего поэта рождаются сами собой, по наитию), оригинальность, незатасканность поэтической формы и ее точное соответствие СОДЕРЖАНИЮ и СМЫСЛУ, умение внятно, связно и лаконично выражать свои мысли … а самое главное – непременное наличие этих самых мыслей в голове, причем, мыслей свежих, неожиданных и интересных для потенциального читателя. Только в этом случае неискушенный читатель вещь, СДЕЛАННУЮ профессионально, сможет принять за написанную по вдохновению. Кстати, к слову «ремесленник» (в его буквальном значении) я отношусь с глубочайшим уважением – человек ремеслом зарабатывает себе на жизнь. Честь ему и хвала, и хороший ремесленник – это профессионал в своей сфере производства, в том числе, и в литературе. Великий лирик Маяковский, написавший «Любовь» и «Облако в штанах», был, в то же самое время, и высокопрофессиональным ремесленником. Перечитайте его замечательную статью «Как ДЕЛАТЬ стихи», в которой он на примере блестяще сделанного стихотворения «На смерть Есенина» показывает нам, какая это сложная и кропотливая работа.

(С) «…Человек принимается за сочинение стихотворения по разным соображениям: чтоб завоевать сердце возлюбленной, чтоб выразить свое отношение к окружающей его реальности, будь то пейзаж или государство, чтоб запечатлеть душевное состояние, в котором он в данный момент находится, чтоб оставить – как он думает в эту минуту – след на земле. Он прибегает к этой форме – к стихотворению – по соображениям, скорее всего, бессознательно-миметическим: черный вертикальный сгусток слов посреди белого листа бумаги, видимо, напоминает человеку о его собственном положении в мире, о пропорции пространства к его телу. Но независимо от соображений, по которым он берется за перо, и независимо от эффекта, производимого тем, что выходит из-под его пера, на его аудиторию, сколь бы велика или мала она ни была, немедленное последствие этого предприятия – ощущение вступления в прямой контакт с языком, точнее ощущение немедленного впадения в зависимость от оного, от всего, что на нем уже высказано, написано, осуществлено. Зависимость эта – абсолютная, деспотическая, но она же и раскрепощает. Ибо, будучи всегда старше, чем писатель, язык обладает еще колоссальной центробежной энергией, сообщаемой ему его временным потенциалом – то есть всем лежащим впереди временем. И потенциал этот определяется не столько количественным составом нации, на нем говорящей, хотя и этим тоже, сколько качеством стихотворения, на нем сочиняемого. Достаточно вспомнить авторов греческой или римской античности, достаточно вспомнить Данте. Создаваемое сегодня по-русски или по-английски, например, гарантирует существование этих языков в течение следующего тысячелетия. Поэт, повторяю, есть средство существования языка. Или, как сказал великий Оден, он – тот, кем язык жив. Не станет меня, эти строки пишущего, не станет вас, их читающих, но язык, на котором они написаны и на котором вы их читаете, останется не только потому, что язык долговечнее человека, но и потому, что он лучше приспособлен к мутации. Пишущий стихотворение, однако, пишет его не потому, что он рассчитывает на посмертную славу, хотя он часто и надеется, что стихотворение его переживет, пусть не надолго. Пишущий стихотворение пишет его потому, что язык ему подсказывает или просто диктует следующую строчку. Начиная стихотворение, поэт, как правило, не знает, чем оно кончится, и порой оказывается очень удивлен тем, что получилось, ибо часто получается лучше, чем он предполагал, часто мысль его заходит дальше, чем он рассчитывал. Это и есть тот момент, когда будущее языка вмешивается в его настоящее.
Существуют, как мы знаем, три метода познания: аналитический, интуитивный и метод, которым пользовались библейские пророки – посредством откровения. Отличие поэзии от прочих форм литературы в том, что она пользуется сразу всеми тремя (тяготея преимущественно ко второму и третьему), ибо все три даны в языке; и порой с помощью одного слова, одной рифмы пишущему стихотворение удается оказаться там, где до него никто не бывал, – и дальше, может быть, чем он сам бы желал. Пишущий стихотворение пишет его, прежде всего потому, что стихотворение – колоссальный ускоритель сознания, мышления, мироощущения. Испытав это ускорение единожды, человек уже не в состоянии отказаться от повторения этого опыта, он впадает в зависимость от этого процесса, как впадают в зависимость от наркотиков или алкоголя. Человек, находящийся в подобной зависимости от языка, я полагаю, и называется поэтом…». ИОСИФ БРОДСКИЙ. (С
)
Вы уж извините меня, пожалуйста, уважаемые Дамы и Господа за то, что я использовал эту весьма объемную цитату, завершающую Нобелевскую речь талантливейшего поэта, чьи стихи я любил еще в те времена, когда их можно было прочесть только в списках «самиздата» (не того, что у Мошкова, а того, что создавался на пишущих машинках), люблю, по сей день, и буду любить всегда. Я привел ее потому, что сам никогда не смогу сказать о поэзии лучше, чем это сделал Бродский, и мне очень хочется, чтобы все, кто эту речь еще не читал, обязательно сделали это. Я понимаю: в Сети, вообще, не любят длинные тексты. А цитаты из классиков – тем более. Но я-то как раз, наоборот, в силу своего возрастного занудства, очень люблю подробно цитировать умных людей, а Бродского – особенно. Просто, на мой взгляд, проблема литературы (и поэзии, в особенности) сегодня в том, что, как мне кажется, бОльшая часть сетевых авторов, вряд ли, ощущает этот самый контакт с языком, который нобелевский лауреат поставил «во главу угла». А уж в зависимость от него (языка), и «от всего, что на нем уже высказано, написано, осуществлено», большинство сетевых литераторов, и подавно, не впадает. То ли они его (язык), попросту, игнорируют, то ли сам Язык ни за что не хочет с ними общаться. И читая банальные, корявые, а порой и просто безграмотные строки, ей Богу, очень часто хочется, в ужасе, закричать: «Где же ты, Великий и Могучий?!.. Отзовись!..». Да, Язык долговечнее человека, и он лучше приспособлен к мутации, но, когда подумаешь, в какую сторону, в какое качество, в какой вид он будет «МУТИРОВАТЬ», по выражению все того же Бродского, – жутко становится.

Как-то раз, работая над статьей для одного из сетевых журналов, решил, было, привести несколько примеров, выбрав, методом «тыка», случайные фрагменты из случайных сетевых стихов, но очень быстро понял, что занятие это может стать бесконечно длинным, потому что, перефразируя русскую пословицу, «куда ни ткни – везде перл», да, к тому же, и совершенно бесполезным, поскольку конкретная критика хороша там, где можно хоть что-то править, тогда как, в большинстве случаев, эти случайные (как в прямом, так и в переносном смысле) стихи нужно было бы не править, а писать заново (или вовсе не писать, а просто забыть).

Так в чем же дело? Почему же люди, считающие себя писателями и поэтами, обязанные не только быть хранителями Языка, но и развивать его для будущего тысячелетия, те, «кем язык жив», по выражению великого Одена, так наплевательски к нему относятся? Почему они в своих творениях используют, едва ли, сотую часть его гигантского словарного запаса, скатываясь, все чаще и чаще, на примитивный уличный жаргон и убогий «новояз»? Почему они повторяют мысли, высказанные до них многократно, причем, высказанные значительно ярче и выразительней? Почему, наконец, даже те, кто пишет вполне приличные стихи и весьма достойную прозу, позволяют себе забывать о том, что существуют правила грамматики – фонетика, морфология, синтаксис и пунктуация?..

Возможно, причина во всеобщем, массовом падении культуры Языка? В том, что, от поколения к поколению, мы все реже и реже берем в руки Книгу? В том, что нас воспитывает уже не величественное, необъятное и всеобъемлющее наследие прошлого, а сегодняшняя сиюминутная, плоская и примитивная масскультура?

Как-то в одной из «интеллектуально развивающих» телевизионных игр, которые иногда смотрят члены моей семьи, я увидел очаровательную девушку, которая не могла ответить на вопрос, «кто такой Руслан?», и, нисколько не смущаясь, с гордостью заявила, что она, вообще, не читала «Руслана и Людмилу». Причем, это была топ-модель, мечтающая стать актрисой, и даже уже снявшаяся в эпизоде в каком-то малоизвестном фильме. А мой шестнадцатилетний сосед, поступивший куда-то учиться (не на кого-нибудь – на дизайнера), очень удивился, увидев мою библиотеку, и выдал сентенцию, звучащую, примерно так: «Лучше сутки голодать, чем страницу прочитать». Не правда ли, весьма показательные примеры? Но я нисколько бы не удивился, узнав, что оба они пишут «стихи», загружают их на литсайты и принимают активнейшее участие в том, что здесь называется «обсуждением» и «полемикой».

А еще мне очень понравилась – это уже в одном из недавних комментариев на этом сайте – совершенно замечательная фраза: «…Нормальный человеческий мозг не воспринимает больше семи бит информации. То есть, читая восьмой катрен, читатель уже не помнит того, что было в первом». Следуя этой логике, основанной, по утверждению автора комментария, на его знаниях о человеческой психологии, почерпнутых в институте, можно сделать вывод, что все, превышающее допустимый для «нормального читателя» лимит в 28 строк, написанных стихами, восприниматься и пониматься может только людьми, явно ненормальными. В том числе, надо полагать, и поэмы, и поэтические циклы… я уж не говорю о таком «кошмарном» по своей длине изобретении ХIX века, как роман в стихах. Интересно, а каков, с позиций «науки», допустимый для нормального восприятия объем прозаического текста (в знаках)?.. А видеоряда (в минутах)?.. Но все это так… к слову. А если по делу – не нужно забывать о том, что чтение, помимо удовольствия или неудовольствия от восприятия текста – это еще и серьезная работа, от которой мы, увы, все больше и больше отвыкаем.

В прежние, доинтернетовские времена, начинающему (да и не только начинающему) автору требовались колоссальные усилия и терпение, чтобы увидеть свои творения опубликованными. Нынче же проблем с этим нет: вошел на любой литературный сайт, зарегистрировался, выставил на нем несколько своих опусов – и ты уже можешь считать себя поэтом или прозаиком, а то, и – не дай-то Бог – драматургом. А если еще, в общении с другими, такими же, как ты, неизвестными пока ни в офф-лайн, ни в он-лайн, авторами, количество твоих статистических читателей достигнет достаточно высокой цифры – ты уже можешь считать себя автором признанным и тешить свое самолюбие, рецензируя произведения других; можешь даже (упаси, Господи, меня, когда-нибудь это делать!), снисходительно похлопывая другого автора по плечу, давать ему советы и рекомендации, учить его, как надо писать, и даже предлагать собственные варианты, «улучшающие» его текст. Поэтому, при таком облегченном доступе к публикациям, совершенно неизбежным становится падение среднего литературно-художественного уровня литературы и, соответственно, ее лексического наполнения. И тем более ценны редкие, к сожалению, литературные жемчужины, которые в Интернете довольно сложно обнаружить среди десятков тысяч посредственных, зачастую недоработанных произведений, сотен тысяч ремесленных (в самом, что ни на есть, негативном значении этого слова) поделок и миллионов – графоманской бредятины. Казалось бы, разнообразные литературные конкурсы должны способствовать этому поиску, да вот беда – авторы, чье творчество заслуживает серьезного внимания, почему-то крайне редко в этих конкурсах участвуют. Возможно, причина в том, что и авторы, и читатели, и судьи на этих конкурсах – одна и та же интернетовская братия, и критерии оценки произведений, на них представленных, опускаются до уровня среднестатистического. Ведь для кого-то и стихи, на уровне «Люби меня, как я тебя, и будем вечно мы друзья» – уже являются вершиной «поэтического мастерства». Потому и сайты, гордо позиционирующие себя, как литературные, очень быстро превращаются в этакие, своего рода, окололитературные тусовки, на которых, как и на тусовках гламурных, обязательно существует своя группа лидеров, задающих тон, и основная масса прочих участников этих тусовок, стремящаяся быть к этим лидерам как можно ближе. И сладкая патока взаимных похвал и объяснений в любви к творчеству друг друга льется рекой (до поры, до времени) и, заполняя постепенно сайтово пространство, делает его похожим на те – липкие – листы и ленты, что подвешиваются в предприятиях общепита для борьбы с разного рода «летунами» (в основном, конечно, – с назойливыми мухами). Осторожно, господа литераторы! Особенно те, кто, действительно, имеет крылья, а не крылышки, и способен не только по-цыплячьи попархивать, но и летать, поднимаясь достаточно высоко. Ведь если прилипнете – жужжи, не жужжи – уже не взлетите.

«Если тебе нечего сказать – молчи!», – гласит вековая восточная мудрость. Очень, я бы сказал, мудрая мудрость. И все, вроде бы, с этим согласны. Согласны-то согласны… а поговорить-то – хочется! Ну, что ты будешь делать, если очень хочется, хоть что-нибудь сказать?!.. Ну, хочется, вот – и все тут!.. Не важно, что… не важно, о чем…не важно, как… не важно, зачем и для чего. Важно – именно сказать! СВОЕ «веское» слово!.. Самовыразиться!.. Застолбить, как во времена золотой лихорадки, очередной участочек в бурно развивающемся сетевом литературном процессе. Потому что, уж что-что, а посамовыражаться мы, страсть, как любим. Нас – хлебом не корми, дай только посамовыражаться!.. Вот и говорим, повторяя, в разных вариациях, друг друга, практически одно и то же – в прозе, в стихах, в «рецензиях» и «отзывах». А чтобы наши «умные мысли» и поэтические «откровения» не казались банальностями (чем они, чаще всего, в сущности, и являются), стараемся, по возможности, придать им неординарный товарный «внешний вид». И каждый демонстрирует собственную неординарность и уникальность своего творчества по-своему. Одни используют для этого пышные и помпезные речевые обороты, полагая, что стихи «простыми» словами не пишутся. Другие до такой степени «набивают» свои стихи метафорами, олицетворениями, аллитерациями, синкретизмами и прочими выразительными средствами, полагая, очевидно, главным в поэзии именно их количество, что за этим изобилием литературных ИНСТРУМЕНТОВ совершенно пропадает мысль. Третьи изощряются в «поисках новых форм». Четвертые просто играют в слова, предлагая читателям «кроксворды и регбусы», и называют свои игры красивыми и непонятными «…измами», к примеру – «концептуализм», «постмодернизм», и так далее... Пятые категорически не желают использовать в своих опусах заглавные буквы и знаки препинания, и не поймешь, толи они, и в самом деле, считают, что так – без знаков – значительно красивее, выразительнее и понятнее, толи просто прикрывают формой свое неумение этими знаками пользоваться. Шестые… продолжать можно до бесконечности. В принципе, собственно, да и Бог бы с нами… но ведь мы еще и пытаемся убедить наивных и менее опытных собратьев по перу в том, что все это – творческие поиски и прорыв в литературу будущего. А наши «младшие братья и сестры» благоговейно внимают нам, говоря про себя, как когда-то говорила моя младшая сестренка, слушая хорошо зарифмованные, но совершенно абстрактные и бессмысленные стихи одного из моих приятелей: «Ух, ты!.. Вот это да!.. Непонятно, но здорово!». И что самое страшное – мы сами верим, что наши поиски – это те самые поиски КАЧЕСТВЕННО НОВОГО ЭСТЕТИЧЕСКОГО РЕШЕНИЯ, о которых говорил все тот же Бродский, забывая о том, что все это, называясь совершенно другими «…измами», было уже задолго до нас, причем, было неоднократно.

(С) «…Искусство вообще и литература в частности тем и замечательно, тем и отличается от жизни, что всегда бежит повторения. В обыденной жизни вы можете рассказать один и тот же анекдот трижды и трижды, вызвав смех, оказаться душою общества. В искусстве подобная форма поведения именуется "КЛИШЕ". Искусство есть орудие безоткатное, и развитие его определяется не индивидуальностью художника, но динамикой и логикой самого материала, предыдущей историей средств, требующих НАЙТИ (или подсказывающих) всякий раз КАЧЕСТВЕННО НОВОЕ ЭСТЕТИЧЕСКОЕ РЕШЕНИЕ. Обладающее собственной генеалогией, динамикой, логикой и будущим, искусство не синонимично, но, в лучшем случае, параллельно истории, и способом его существования является СОЗДАНИЕ всякий раз НОВОЙ ЭСТЕТИЧЕСКОЙ РЕАЛЬНОСТИ. Вот почему оно часто оказывается "впереди прогресса", впереди истории, основным инструментом которой является – не уточнить ли нам Маркса – именно клише…». (С) ИОСИФ БРОДСКИЙ. (Разрядка моя).

Ну, я полагаю, Маркса уточнять мы не будем – у нас своих забот достаточно, а вот над тем, что же такое «клише» и почему и как в творчестве нужно искать каждый раз «качественно новое эстетическое решение», я очень даже порекомендовал бы задуматься нашим сетевым поэтам. Впрочем, эти слова Нобелевского лауреата не вредно было бы осмыслить не только поэтам, но и многим другим сетевым (и не только сетевым) литераторам. Кстати, и все то, что я сейчас пишу – тоже клише, потому что все эти соображения уже были высказаны неоднократно.

В принципе, на этом можно было бы и закончить, но мои пальцы, похоже, уже размялись и жаждут продолжения, поэтому позвольте мне еще немного позанудствовать на тему лексического наполнения литературных произведений, вкупе с тем самым пресловутым «самовыражением». Впрочем, если даже и не позволите, я все равно это сделаю.

Все мы, как я наивно полагаю, знаем, что литературные произведения делятся по своей морфологической организации на три рода: ЭПОС, включающий в себя все формы прозаического повествования (роман, повесть, рассказ, новелла и т. д.), ДРАМА с такими жанрами, как комедия, трагедия, собственно драма, мелодрама, трагикомедия и многими другими, возникшими в последнее время, и, наконец, ЛИРИКА и все ее жанры, связанные с поэтическими формами САМОВЫРАЖЕНИЯ. Разумеется, роды литературы взаимодействуют, влияют друг на друга, проникают друг в друга, но, в то же время, они сохраняют по отношению друг к другу определенную независимость и самостоятельность, поскольку каждый из них обладает своей спецификой в изображении ЧЕЛОВЕКА, НАХОДЯЩЕГОСЯ В ЖИЗНЕННОМ ПРОЦЕССЕ, своей степенью самовыражения, и – точно так же – свей спецификой лексического наполнения.

Драматургу, чье произведение состоит из одних диалогов, для того, чтобы персонажи его пьес были живыми людьми, а не ходячими схемами, совершенно необходимо знать о каждом из них абсолютно всё, в том числе, лексикон и объем словарного багажа каждого, а также – способ мышления и манеру вербального выражения каждым из персонажей своих мыслей. Поэтому лексическое наполнение пьесы почти на сто процентов зависит от социальной и культурной среды, в которой происходит ее действие. А вот с самовыражением в драматургии дело туго. Ну, как ты, спрашивается, можешь самовыразиться, если чужими устами разговариваешь? Разве что самого себя в одном из персонажей вывести. Или повыпендриваться, игнорируя все законы драматургии (в том числе, и драматургии абсурда, у которой тоже есть свои законы), называя это «поиском нового драматургического языка». Да вот беда – в этом случае, твоя, с позволения сказать, «пиэса» рискует никогда не увидеть света рампы, оставаясь всего лишь примитивным сетевым выпендрежем. Впрочем, Сеть, как говорится, всё стерпит.

Прозаику легче. Диалоги в Прозе занимают весьма малую часть произведения, и, порой, достаточно дать только намек на речевую характерность персонажа, а всю остальную информацию о нем читатель получит из основной – описательной составляющей. И вот тут очень важно, от чьего же лица ведется повествование – от лица высокообразованного (будем надеяться) автора или от лица придуманного им персонажа, который – и это совершенно обязательно – должен быть яркой индивидуальностью, что, непременно, проявляется в его лексических построениях. Хотя, и сквозь рассказ от чьего бы то ни было лица, все равно постоянно – в подтексте – должен проглядывать заинтересованный автор, с его любовью, ненавистью или ироническим отношением к этому персонажу. Именно это авторское отношение к «рассказчику» и описываем им событиям, в конце концов, и определяет жанр. К примеру, язык Зощенко-сатирика, пишущего от имени среднестатистического мещанина, кардинально отличается от языка Зощенко-лирика (достаточно вспомнить его «Удивительные события» – пятый раздел «Голубой книги»). Ну, и, кроме того, у прозаика есть такой совершенно замечательный инструмент, как лирические отступления, в которых он, абстрагируясь от сюжета, может самовыражаться, сколько его душеньке угодно. Вот только есть тут одна закавыка: а что, если словарный запас самого автора ничуть не больше, чем у придуманного им персонажа (ну, к примеру, представителя криминальной среды, так модной сейчас в окололитературе), и почти не превышает объем лексикона людоедки Эллочки? Что, пардон, тогда автор станет извергать из себя, в качестве своих лирических отступлений? Ну, да ладно… Бог с ними – с прозаиками. Мы же собирались поговорить о Поэзии!

Итак – Лирика! Вот он – тот самый творческий простор, о котором мечтает каждый потенциальный литератор! Вот оно – то «…большое поле: есть разгуляться где на воле!..»(С), то самое Бородино для каждого, на котором каждый может одержать победу, продемонстрировав всему читающему миру свою уникальность, распахнув перед ним свою поэтическую душу, открыв ему то, чего тот до сих пор не знал, доказав тем самым свое право называться Поэтом. Вот оно – то безбрежное литературное пространство, где всем двумстам тысячам, да что там – миллионам потенциальных поэтов хватит места для самовыражения. Наверное, именно по этой причине «поэтов» в сети в несколько раз больше, чем всех остальных пишущих. И мы ведь, действительно, уникальны, уважаемые Дамы и Господа! Каждый из нас, по-своему, уникален! Каждый из нас – личность! Каждый из нас говорит в жизни на своем, свойственном только ему языке! Но, почему-то, когда мы беремся за перо или кладем свои пальцы на клавиатуру ПК, мы становимся удивительно похожими друг на друга, и наша речь теряет, в своем письменном выражении, всю прелесть и своеобразие индивидуальности. Возможно, это происходит потому, что каждый (иногда сознательно, чаще – бессознательно) придумывает себе имидж, придумывает другого себя – более возвышенного, более ранимого и страдающего, более, чем на самом деле, верующего, более непонятого окружающими и т. д… Беда в том, что выбор-то этих имиджей не слишком велик. Другие – наоборот – надевают на себя маску этакого человека из толпы, выражающего свои мысли на «понятном всем и каждому языке» (я не говорю, в данном случае о тех, кто другого языка попросту не знает). Не могу удержаться, предлагаю еще одну цитату:
(С) «…На сегодняшний день чрезвычайно распространено утверждение, будто писатель, поэт в особенности, должен пользоваться в своих произведениях языком улицы, языком толпы. При всей своей кажущейся демократичности и осязаемых практических выгодах для писателя, утверждение это вздорно и представляет собой попытку подчинить искусство, в данном случае литературу, истории. Только если мы решили, что "сапиенсу" пора остановиться в своем развитии, литературе следует говорить на языке «народа». В противном случае народу следует говорить на языке литературы…». ИОСИФ БРОДСКИЙ. (С)

Вот после этой – красиво и изящно высказанной мысли большого Поэта, пожалуй, действительно пора закругляться. И мне остается только призвать всех пишущих стихи, и не только стихи: давайте, все же, хотя бы пытаться говорить СВОИМИ голосами, уважаемые Дамы и Господа. Тогда, возможно, что-то из того, что мы пишем, вырвется из общей массы и станет не только в наших фантазиях, но и на самом деле фактом Искусства.

Предвидя вполне закономерный вопрос, заранее отвечаю на него. А что, собственно говоря, является для меня произведением искусства (в любом из видов творческой деятельности, будь то литература, музыка, театр, цирк, наконец; в любом из самых разнообразных жанров внутри этих видов)? Рецепт понимания этого прост, как манная каша:

Если в моей голове мелькает мысль: «А на фига, собственно, мне это было нужно? Чего ради я потратил на это свое драгоценное время?» – это, определенно, означает, что факта искусства здесь нет или, по крайней мере, я не воспринял предложенный мне продукт таковым.

Ну, а если увиденное, услышанное, прочитанное вызывает, примерно, такую реакцию: «Ух, ты!.. Вот это да! Это ж надо, как здорово он умеет это делать!». Что тогда? Можно прийти в восторг от чистого и продолжительного си-бемоль третьей октавы, с легкостью выданного трубачом, можно по достоинству оценить мощный пастозный мазок художника, неожиданную, яркую метафору или рифму поэта, умение жонглера подбросить одновременно и поймать, один за другим, два десятка предметов, сногсшибательную режиссерскую находку и многое-многое другое, но… всегда ли это означает, что перед нами произведение искусства? Проявление высочайшей техники – да. Настоящий профессионализм (у профессионала, т.е. человека, зарабатывающего этим на жизнь) – да. Уникальная, дарованная природой, способность или результат длительной тренировки (у любителя) – да. Но высокое мастерство – это еще далеко не показатель истинного искусства.

И только в том случае, когда прикасаешься к чему-то, что захватывает тебя целиком; когда ты понимаешь, что это может быть только так, а не как-нибудь иначе, и не в состоянии – в этот момент – логически объяснить, почему; когда ты ощущаешь внезапный контакт души с чем-то абсолютно прекрасным, добрым и справедливым… совсем не обязательно выраженным словами или красками на холсте, но, явно, присутствующим в них, как частица души автора – можешь быть абсолютно уверен: это – настоящее! И создание такого произведения вовсе не обязательно удел мастеровитого профессионала. Откровение может снизойти и на дилетанта. Другое дело, что подлинный мастер умеет слушать самого себя, и, уловив в себе этот прекрасный и таинственный момент, ни за что не упустит его и воплотит на самом высоком техническом уровне. А время все расставит по своим местам, и в памяти поколений все равно останется лишь то, что достойно этого.

© Владимир Безладнов, 2008 г. Саров.
Страницы: Первая Предыдущая 1 2 3