Блог Папы Карло

Автор блога: Папа Карло
МАМЕНЬКИН СЫНОК
0
МАМЕНЬКИН СЫНОК
Р.Карлофф © 2009

Родился и вырос Лёха в крымском причерноморском посёлке Семигорье – пригороде Алушты.
Лёхина мамка Вера Сергеевна смолоду ходила поваром на земснаряде "Красный Перекоп", всю жизнь мечтая о переходе на торговое судно загранплавания, но какое-то обстоятельство в её прошлом препятствовало осуществлению этой мечты. "Перекоп", оправдывая свое название, круглогодично обходил Крым, подчищая рейды, фарватеры и каналы, рискуя каждый день подорваться на минах прошедшей войны. Только продолжительные штормы, ремонт, да праздники удерживали его у родного причала в Керчи, так что мамку свою Лёха видел нечасто. Капитаном земснаряда был Пал Палыч – высокий, грузный и шумный, но добрый мужик, с причёской "под Котовского". В метрике у Лёхи в графе "отец" значился прочерк, а по отчеству он был Алексеевич, хотя среди членов мамкиного экипажа никакого Алексея не было.
Жили они в небольшом домишке, прислонившемся к косогору на окраине посёлка – как раз где начинались виноградники. Во дворе был ещё невзрачный флигель, в который мамка пускала в курортный сезон отдыхающих. В основном их деньгами и угощениями Лёха и кормился, пока мамка ходила в море. В мамкино отсутствие сызмальства за Лёхой приглядывала бездетная соседка баба Тася. Была она доброй женщиной с печальными глазами. Она ему пела колыбельные, лечила от вшей и кори, она же два раза ходила в школу, когда вызывали Лёхиных родителей. Рассчитывалась мамка с бабой Тасей продуктами с парохода, иногда подарками или деньгами. К пятнадцати годам воспитательное воздействие бабы Таси на Лёху кончилось.
В то время, когда страна Пионерия, как тогда называли Крым, носила пионерские галстуки, трубила в горны, отдавала салют красным знамёнам, играла в "Зарницу" с местными пограничниками, стриглась под "чубчик" или "полубокс", надевала белые рубашки и чёрные шортики, Лёхе были больше по душе битловские песни под гитару, нестриженные патлы, цветастые рубашки и клеша.
Его хата была превращена в хипповский "флэт", приезжие и местные пацаны "дербанили" мак, сушили листья конопли, меняли у столичных травку на хорошие сигареты "Самел" с нарисованным верблюдом. Вино в тех краях считалось напитком для утоления жажды. Место было окраинным, удобным для "отхода", ставни и окна с низким подоконником никогда не запирались.

Было у Лёхи одно уединённое местечко – Лукоморье. Две выступающие в море каменные гряды отгораживали от пляжа маленькую уютную бухточку с узкой полоской золотого песка, отвесной почти пятидесятиметровой стеной, и тремя огромными, торчащими из воды, камнями-валунами. Добраться в Лукоморье можно было только вплавь или на лодке. На валунах можно было внаглую загорать голышом средь бела дня и только с пограничного катера тебя могли заметить. Пограничники с заставы, обходящие дозором побережье рано утром и перед закатом, обходили это место по верху. Они редко вызывали катер для разборок с местной шпаной, нарушавшей строгий пограничный режим. На открытом пляже им чаще попадались подвыпившие парочки из числа приезжих, пожелавшие искупаться ночью в море. Их задерживали, и до утра несчастные влюблённые на заставе чистили картошку в подвале или драили полы. Мало кто из приезжих знал про Лукоморье. Но однажды Лёха во второй половине дня задремал под крутым берегом и не заметил, как в его таинственную бухточку проникли посторонние. Две столичные студентки, на поверку оказавшиеся "интердевочками" на отдыхе, незаметно подкрались к Лёхе, и без всякого стеснения настойчиво, но ласково сделали из мальчика Лёши мужчину. Долго потом ему с приятностью вспоминались их бесстыжие глаза, наглые жаркие губы, вздохи и вскрикивания.

Если школа еще сдерживала Лёхины "хипповские" порывы, то в профтехучилище – "бурсе", в которую он поступил после восьмого класса учиться на повара-кондитера, были совсем другие порядки. В его поварской группе было пятнадцать девчонок и три пацана. Его песни под гитару нашли своих слушателей. Ему обрыдли комсомольские значки и собрания, только вот Танька Симукова – комсомольский вожак их группы, привлекала его внимание тем, что не "промывала мозги" за причёску и у неё были заграничные пластинки. Её папаня работал журналистом в известном литературно-художественном альманахе, увлекался древнегреческими мифами и легендами, и бывал за границей. Фарцевать не фарцевал, но дочку старался одевать в "фирму".
Как-то на втором курсе "бурсы" на выходные, в начале сентября, Танька Симукова затеяла поход в горы. Пошли всемером на перевал к знакомой пещере. В тумане, что неожиданно накрыл всё вокруг как ватным одеялом, разбрелись, и Лёха с Танькой оторвались от группы. Они шли долго и упорно, пока не преодолели туман, который недвижимым облаком застыл внизу у них под ногами. Пока искали подходящее для ночёвки место, собирали хворост для костра – сгустились сумерки. Таньке стало холодно и страшно. Так они оказались в одном спальном мешке под открытым небом. После выпитого вина согрелись и обоим захотелось любви. Любились долго в тесном спальнике, а разогревшись, выбрались наверх. Потом отдыхали, вместе смотрели на небо, такое чёрное и звёздное в эту сентябрьскую ночь. По небу, среди звёзд, двигались светящиеся мерцающие точки спутников, тоже похожие на звёзды. Лёха ощутил себя летящим на маленькой планете сквозь звёзды, через бесконечную Вселенную. Как будто он – Человек Вселенной, и может долететь до любой самой дальней звезды. Потом они вместе встречали рассвет.
Восход солнца в горах – это потрясающее зрелище и непередаваемые ощущения! Это совсем не так, как встречать рассвет на берегу моря, когда почва под ногами тверда и незыблема, а солнце озаряет горизонт и выходит из моря, поднимаясь всё выше и выше. В горах, лёжа на Земле и слившись с нею, ощущаешь себя летящим навстречу Солнцу. Светило неподвижно, а ты, как муравей, прилипший к футбольному мячу, вращаешься вместе с планетой, и чудится, будто в утренней тишине поскрипывает, проворачиваясь, ось Земли.
- Знаешь, кем бы я хотел быть в будущем? – спросил он Таньку.
- Кем же? – открыла она глаза и вопросительно взглянула на него.
- Таким человеком, чтобы свободно обойти всю землю, без всяких препятствий и документов.
- Путешественником?
- Это слишком простое слово. Все путешественники возвращаются к дому. Таким человеком – как птицей, чтоб жить, где захочется - легко, вольно и красиво.
Однажды в одном иностранном музыкальном журнале, который он увидел у Таньки, когда её папаня был в отъезде, Лёха подсмотрел описание жизни хиппи в коммуне на каком-то острове в Индийском океане. Ему понравился лозунг хиппи: "Make love, not war!", что значит "занимайтесь любовью, а не войной!" Их образ жизни в коммуне включал равное и свободное распределение благ, нередко с участием незнакомых людей, употребление психоделических веществ, свободную любовь. Ему неудержимо захотелось на этот чудный остров. Лёха задумался о другой жизни в другом месте.
Он долго вынашивал свое намерение, принял решение и стал тщательно готовиться, скрывая даже мысли ото всех. Ему нужно было попасть служить на флот. Желающих тянуть лямку на флоте, на год больше, чем в армии, среди его ровесников нашлось немного. В военкомате учли его желание, сиротское положение, рекомендацию Пал Палыча, отсутствие приводов в милицию и комсомольскую характеристику, написанную Т.Симуковой. Ради флотской службы пришлось пожертвовать причёской. Призвали его на Черноморский Флот, и стал он коком в бригаде надводных кораблей. Как говорится – поближе к камбузу и подальше от начальства. Начальство оценило его умение готовить не только макароны по-флотски, но и котлеты по-киевски и стал он кормить офицерскую кают-компанию. Соответственно, кроссы, полигоны и политзанятия обходили его стороной.
По бригаде была объявлена подготовка к переходу группы кораблей в район Персидского залива. Лёху в поход не брали. Повезло ему, можно сказать, случайно. На танкере, назначенном в ордер, слёг с аппендицитом кок, стали срочно искать замену, выбора не было – Лёха вышел на корабле на рейд.
Он был осторожен, не высовывался, не светился, на камбузе справлялся хорошо. Знал, что ещё не всё решено окончательно, что особисты еще перевернут все кубрики, все личные дела, чтобы в поход ушли "самые достойные и убеждённые". Наконец, всё успокоилось, волнение схлынуло, сверху дали добро и корабли в кильватерном строю покинули рейд. Когда ночью проходили турецкие проливы – на палубе стоял вооруженный караул из офицеров, матросские кубрики были задраены, начальство решило не рисковать, а вдруг кто упадёт в воду нечаянно – турецкий берег-то вон как близко. Потом парились в железе, проходя Суэцкий канал. Только несколько боевых зенитных расчётов с полной выкладкой дежурили у орудий на крейсере и эсминцах. Лёха на своём танкере чувствовал себя полегче – на камбузе было два иллюминатора, в них поступал жаркий, но всё-таки свежий воздух. Черпая из канала воду для мытья палубы, Лёха выловил какую-то тряпку, оказалось футболка с какой-то эмблемой - курицына лапа в круге. Он её выстирал, высушил и спрятал - не в рундук, куда заглядывали все проверяющие,- а в переборку из пластика. Когда вышли в залив, офицеры немного расслабились – экипажи кораблей повылезли наверх, занялись обычными приборками и тренировками. Лёха нашёл запасной пробковый спасательный круг и корабельной шаровой краской, которая предназначалась для покраски бортов и надстроек, предусмотрительно закрасил одну сторону круга, на которой значился номер и имя корабля. Таким образом, оказавшись в воде, он мог повернуть круг оранжевой или серой стороной в зависимости от обстановки. Лёха запасся шоколадом, орехами и сухофруктами, а ещё приспособил резиновую грелку для питьевой воды, присоединив к ней трубку с пластмассовым краником от клизмы.
Как он и рассчитывал, никто не ожидал, что кто-то попытается покинуть корабль в шторм в десятке миль от берега. Лёха оставил матросскую форму аккуратно сложенной на "баночке", больше всего ему жаль было расставаться с полосатым тельником, но пригодилась футболка с куриной лапой. Он обставил всё так, чтобы подумали о несчастном случае, а не о злом предательском умысле, мол, вышел наверх проветриться и свалился за борт в одних трусах.

Подобрали его у африканского берега мятежные вооруженные люди.
Через два месяца Лёха сбежал от них и стал солдатом Иностранного легиона. Там не проводили душещипательных бесед о прошлом рекрута, оно никого не интересовало. В моду входил стиль "милитари" – берет, трёхцветный камуфляж и ботинки с высоким берцем.
В дальнейшем сержант Алекс тяготился военной службой. Он заразился ВИЧ, когда насиловал чернокожую девчонку. В первом отпуске заразил СПИДом целую коммуну хиппи на юге Франции.
Через некоторое время Лёха перестал вспоминать своё родное Лукоморье и мамку свою Веру Сергеевну.
Не все мужики сво....
0
ТАТЬЯНИН ДЕНЬ

Р.Карлофф © 2010

- Ладно, раз такая беда, привози её к нам, будет нашему Антошке сестра, - сказала Галина, провожая его в дверях. – Ступай!
- А ведь всякий раз, глядя на девочку, он будет вспоминать её, - ревниво подумала Галя.

В ясный зимний день из автобуса на повороте в посёлок вышел молодой мужчина с рюкзаком в руках. Одет он был в тёплый серый форменный камуфляжный костюм и высокие ботинки, на голове – чёрная вязаная шапочка. Из-под шапки выбивался русый с сединой чуб. На лице от правой брови до виска прорисовался тонкий шрам, отчего бровь была приподнята, и у мужчины всё время было несколько удивлённое выражение лица. Направился он мимо стоявших вдоль улицы домов к кладбищу, которое виднелось на околице, обозначившись торчащими из заснеженных могил крестами и памятниками. Он прошёл к могиле с крестом, по протоптанной кем-то с утра тропинке. Могилка была прибрана, свежий букет стоял в пластиковой вазе, в закрытой красной лампадке теплился огонёк. На кресте виднелась фотография молодой женщины, надпись "Романова Татьяна" и дата смерти – 25 января.
- Здравствуй, Танюша, - произнёс парень, к горлу подкатил комок, на глаза навернулись слёзы.
- Здравствуй Алёша, - услышал он голос позади себя, неслышно по сухому морозному снегу к нему приблизилась баба Катя.
Он обнял её и потянулся к рюкзаку, в котором звякнуло стекло.
- Лёш, не надо здесь пить, пойдём, я обед собрала.
- Ладно, баб Кать, ты иди, я ещё маленько побуду и приду.
Лёша присел на рюкзак и устремил взгляд на фотографию…

Весной, накануне кавказской командировки, его направили на медосмотр.
Он протянул девушке руку, та взяла её, отогнула безымянный палец и резко уколола. Появилась капелька крови. Лёша не чувствовал боли, прикосновения тёплых нежных рук заставили его перевести взгляд на её лицо. Он сразу утонул в её бирюзовых глазах, и неотрывно наблюдал за изумительной нежной улыбкой, пока она стеклянной трубочкой собирала капельки его крови.
Он встретил её после работы и напросился проводить домой. На последнем автобусе они приехали в поселок, и она оставила его у себя в светёлке наверху.
- У тебя есть кто?
- Да, я после детдома с бабушкой живу. Она в больнице, я сегодня была у неё.
- Я не про бабушку спрашиваю.
- Так, прилепился тут один, как банный лист. Помогает нам с бабулей по хозяйству. Колька много чего умеет руками делать. Да только руками...,- усмехнулась она.
- А где он сейчас?
- На заработки подался – на стройке шабашить. Ну его! Иди ко мне, Лёша!
У них было несколько незабываемых весенних дней и ночей. Они с отчаянностью обречённых пытались продлить радостные мгновенья счастья и хоть на миг отсрочить расставание.
- Танюша, сейчас я ничего не могу обещать. Вот номер сотового телефона, звони мне, я буду ждать твоего звонка. Я люблю тебя, Таня,- сказал он напоследок.
В горах он ждал её звонка, кляня отсутствие связи и разряженный телефон.
Потом был долгий и мучительный кавказский плен.

По осени Николай, вернувшись в посёлок и узнав о Таниной беременности, не обрадовался, ударился в загул и пропил все заработанные на стройке деньги.

Татьяне было худо. Подозвав бабушку и взяв её морщинистую ладонь, она вложила в неё записку с номером телефона и произнесла:
- Баб Кать, что случится со мной – ты знай, отец ребёнка Вересов Алексей, он в милиции служит.
Не имея воли матери, в ЗАГСе в метрике отчество ребёнка не указали, бабушкиных слов оказалось недостаточно. Баба Катя оформила опекунство на себя и начала искать милиционера Вересова.

У открытой настежь, по случаю поминок, калитки Алексей столкнулся нос к носу с Николаем, кивнул, пропустил на шаг вперёд.
За столом уже сидели соседи, наливали в гранёные стопки, не чокаясь, опрокидывали в себя мутноватую жидкость, морщились, закусывали капусткой и огурцами. Молчали. Видно было, что разговор ещё не начинался, мысли выстраивались, но слова застревали в горле. Вновь прибывших встретили негромким гулом, суетой, разместили за столом, подали тарелки. Оказались они по разные стороны стола наискосок напротив друг друга.
- Ну, выпьем за помин души преставленой рабы божии Татианы, трудящая была девка - произнёс дед Фёдор, истово перекрестился, выпил рюмку и, утирая усы, уселся на место.
Так посидели тихо, выпивая, да разошлись.
Остались втроем – Алексей, Николай и баба Катя.
- Я дочку заберу,- сказал Лёша, с вызовом глядя в глаза Коле.
- Ишь ты, какой выискался! Танюха меня той весной на стройку по-хорошему провожала, с баней. Спали мы, - вдруг возвысив голос, сказал Коля.
- Давай экспертизу проведём!- неожиданно предложил Лёша.
- Не, не будем! Боюсь я! Вдруг на меня покажет!- спохватился Колян.
- И я боюсь! Что вдруг на тебя! – крикнул Алексей, схватив Кольку через стол за грудки.- Поэтому засохни, прыщ гнусавый,- сказал он, чуть сдержавшись, и сел на лавку.
- А ведь сёдни не тока поминки справляем! Мы сёдни и рождение отмечаем! Дочка, иди сюда, папка торт купил! Дуй на свечки!- заплетающимся голосом произнёс Николай, зажигая спичками семь свечей на торте.
Из светёлки спустилась бледная девочка, глазами удивительно похожая на мать.
- Иди, внученька, вон твой отец,- подтолкнула баба Катя Танюшку, кивая в сторону Алексея.
- Настоящий? - недоверчиво спросила девочка бабушку.
- Настоящий! Иди – он тебя любит и ждёт.

- Соберите, Катерина Михайловна, её вещи, пойдем мы – скоро автобус.
- Так собрала я уже, нетяжелы пожитки-то. Храни Вас Господь!
И баба Катя на пороге перекрестила Танюшку с обретённым отцом, благословляя их на новую жизнь.
Всё своё ношу с собой - девиз десантника
0


ВЗЛЁТНОЕ УСЛОВИЕ

Р.Карлофф © 2010

Раннее июльское утро прошлым летом.
Дед Иван попросил меня присмотреть за пчёлами, пока он поправит здоровье в больнице. Надо было вечером закрывать, а утром открывать леток в каждом улье. С пчёлами я знаком, и они меня знают. Утром пчёлы чистят улей, вылетают на разведку погоды и поиск взятка. Улей жужжит как аэропорт. Сходство с аэродромом ему придаёт прилётная доска. Наблюдая взлёты и посадки пчёл на прилётной доске я, вспомнив былое, про себя хмыкнул:
- И никакой тебе, блин, турбуленции!

Раннее июльское утро. Более двадцати лет тому назад. Пендж-Кала. Юг Таджикистана. Советско-афганская граница.

Старший прапорщик Паша Бунько торопил водителя:
- Давай скорей грузи консервы и воду, вон слышь, аэродром уже жужжит, как улей! А нам ещё мины грузить!
С минами вышла заминка – накладная, караул, вскрытие склада и тд. и тп. Подъезжая к аэродрому Пал Палыч уже чувствовал себя виноватым, поэтому подходил к КП авиагруппы с кислой миной на лице.
- Товарищ командир,- обратился он к майору Цымбалу,- тут груз для десантников на третью площадку.
- Ты, Палыч, когда должен быть?- спросил тот, ткнув пальцем в грудь прапорщика, в то место, где остались дырочка и выцветший силуэт ордена Красной звезды.
- Так к четырём утра, разве ж всё успеешь погрузить? Ни людей, ни документов!
- С вечера надо было всё грузить и ночевать в машине! Если тебе так сильно надо! Понял? А в одиннадцать кончились полёты! Понял?
- Как кончились? Почему?
- Палыч, блин! Турбулентность у нас! Понял!
- Какая такая турбуленция? На небе ни облачка! Вы что, перепили вчера, ордена свои обмываючи?
- Ты, Палыч, не груби! Теперь жди до вечера, пока воздух спокойнее и плотнее станет, а в такую жару вертолёту не на что опереться, воздух лёгкий, разреженный, гляди упадёт! Это взлётное условие для вертолёта, понял?
Они зашли в кунг – снятую с автомобиля железную будку, в которой была связь. Даже сквозняк не спасал от жары. Палычу показалось, что его засунули в духовку, и он сейчас начнёт плавиться, как рождественский гусь. Даже мухи не летали в такую жару – сидели на потолке.
- А интересно, Петрович,- спросил он у майора, - как муха садится на потолок – с бочки или с петли?
- Не знаю,- оторвавшись от телефона, ответил Петрович, - спроси у "грачей", они в курсе!
Тут послышался голос из радиостанции:
- База, я девятый, срочно на полосу пожарную машину и медиков! И ещё сапёров! С бронежилетами! Посадка у Вас через 10 минут!
Майор выскочил из кунга и одним словом поднял аэродромную команду, до этого спокойно игравшую в нарды в тени натянутого брезента. Потом он связался с командиром части насчёт сапёров.

Вертолёты парами – два десантных Ми-8МТ и два "горбатых" Ми-24 заходили со стороны границы на аэродром, рассчитывая сесть по-самолётному, с ходу, в жару только так и можно было. Одна эмтэшка, борт 032, шла как-то боком и пошатываясь.
- Что-то с ним не так, - сразу понял Петрович.
- Пожарку в конец полосы!- услышали они голос командира вертолёта Федотова-младшего, - у меня бак пробит!
- Сапёров на девятую стоянку,- это уже Федот-старший, командир "86-го горбатого", - и никого не пускать, кроме сапёров!
- А мне докторов в бронежилетах, - 027-я "восьмёрка" уже заруливала поближе к зданию, где стояла медицинская машина.
Петрович только успевал отдавать команды.

Палыч понял, что сейчас не до него, и направился к вертолёту, от которого разбегались солдаты, а к нему приближались два санитара в бронежилетах с носилками.
- Представляете, - услышал он возбуждённый голос молодого офицера, разговаривающего с доктором, - этот придурок не разрядил гранатомёт и поставил его гашеткой прямо на броню! Ему и выстрелило под ребро! Теперь у него внутри граната! А вдруг рванёт?! Я чуть не поседел, пока с ним на одном борту летел!
Пожарная машина стояла наготове в конце полосы. 032-й, свесив усталые лопасти несущего винта, истекал маслом гидравлики и керосином. У него насчитали 92 пробоины, одна пуля калибра 7,62 мм застряла в приборном щитке в двух сантиметрах от головы Серёги Федотова.
На девятой стоянке сапёры решали мудрёную задачу – как извлечь из обшивки вертолёта застрявший в ней и неразорвавшийся выстрел от гранатомёта РПГ-7. Головная часть его была внутри, а снаружи торчали раскрывшиеся лепестки стабилизатора и закопченный реактивный движок.
Алексей Федотов, прозванный "старшим", был всего на десять минут старше брата, и только люди, очень близко и давно знавшие этих замечательных лётчиков, могли их отличить, когда те были рядом. Два Федота-бойца - одинаковы с лица, такая поговорка была про них.
- Я никак не могу понять их коварства, - говорил Лёша командиру сапёров, - целый месяц рядом с их двором десантура сидела. Чем могли - помогали, лечили, жрать давали, а как улетать – так дед из гранатомёта вслед стрельнул, да расстояние маленькое было – не успела граната взвестись, вот и притащили её в брюхе.

- Да, турбуленция! – про себя хмыкнул Пал Палыч, ещё больше зауважав труд доблестных вертолётчиков.
- За такую турбуленцию и орденов не жалко, сказал он, подходя к Петровичу, который поливал голову из фляжки и рукавом протирал глаза.
Когда я был маленьким
0
РОДНИКИ ДЕТСТВА
Р.Карлофф ©2010

Когда я был маленьким, из времён года мне больше нравились зима и лето.
Зимой удовольствие детворе доставляли игры и праздники. Как только замерзали лужи - мы играли в хоккей. Играли без коньков в отцовских резиновых сапогах самодельными кленовыми клюшками, обмотанными изолентой, чтоб они были крепче и служили дольше.
– Павлик, ты опять в синяках! Дрался что ли?– встречала меня восклицаниями и вопросами мама.
– Мам, мы выиграли у Рабочего городка, а синяки заживут,- отвечал я, внося в дом свежесть морозного воздуха.
Под Новый год наряжали ёлку, которая изумительно пахла хвоей.
– Павлик, слазь на чердак за игрушками,- говорила мама.
Среди наших ёлочных игрушек не было фигурок людей, которые бы висели на ветвях,- их делали на прищепках. Вид повешенных на дереве Дедов Морозов, Снегурочек и Снеговиков не нравился людям, пережившим войну. Цветные стеклянные фонарики и шары, орехи и мандарины в фольге - те висели на ниточках, а человеческие фигурки стояли на ветках среди ваты и мишуры.
Весна проходила быстро как ручьи, текущие по улице с плывущими по ним бумажными корабликами.
Летом время растягивалось и наступало другое измерение времени - было длинное утро, длинный-предлинный день и продолжительный вечер!
В жаркий день у нас была одна дорога – на ставок. Среди глинистых берегов, подпитываемое холодными родниками, было водное пространство, незамутнённое с утра босыми ногами. Кому-то оно казалось лужей, а кому-то озером. Находился ставок далековато от дома и нас отпускали только гурьбой. Мама, разрешая мне идти с друзьями купаться, приговаривала:
– Павлик, утопишься – домой не приходи, убью паразита!
Слово "паразит" сродни казённому слову "иждивенец", поэтому было необидным.
Среди ребят обязательно был тот, кто умел плавать. Эта предусмотрительность взрослых однажды спасла мне жизнь. К восьми годам я не умел плавать и решил перейти ставок по дну, отталкиваясь ногами и загребая руками. В одном месте я попал ногой в родник, от неожиданности толкнулся ногой и оказался на глубине по самую макушку, меня охватил страх, я стал прыгать из воды и хватать ртом воздух, но это удавалось всё реже. Помню только, как сильная рука толкнула меня из воды, я обрёл твёрдое дно под ногами и выбрался на берег.
Мы проводили на ставке весь день, иногда это было поздно и наши мамы с лозинами в руках отправлялись на поиски сорванцов. Уставшие, но весёлые, мы маленькой стайкой двигались навстречу неизбежной порке. Остановившись на безопасном расстоянии от выстроившихся в шеренгу мамаш, мы начинали разведку голосом:
– Мам, а ты бить не будешь?- с надеждой в голосе спрашивал я.
– Павлик, иди домой, прибью заразу!- грозилась мама, помахивая свистящим прутком.
– Мам, скажи, что бить не будешь!- добавлял я ещё более жалостливые нотки в голос, приготовившись стартовать с места.
– Иди домой!– её голос не сулил ничего хорошего.
Как по команде мы бросались врассыпную, обходя женский фронт с флангов, и давали стрекача. Прибежав домой, я выпивал кружку молока с горбушкой хлеба, умывался, и, спрятавшись под одеялом, притворялся спящим.
Через годы, с грустью и нежностью вспоминая молодую и красивую маму, я не могу припомнить ни единого случая, когда бы она приложила к детям руку. И это воспоминание всегда удерживает меня, когда моя младшая дочка досаждает мне своими шалостями. Я только вешаю ремень на дверь и грожу ей его применением.
Вечерами мы пекли картошку в углях костра. Горячая, подгоревшая и местами обуглившаяся картошка была необыкновенно вкусной. Посиделки у костра затягивались, на ночь глядя, слушали мы страшилки про призраков.
– Дело было в войну,- начала рассказ сестра Таня. Надоел немцам Призрак Шахты, каждую ночь поднимался он на-гора и пугал фрицев. Они решили изловить и казнить его.
Затаив дыхание, мы ждали продолжения страшной истории. Танька говорила почти шёпотом:
–Чёрной-черной ночью спустились фрицы в чёрную шахту и в чёрном забое нашли чёрный скелет в чёрной каске и…В БЕЛЫХ ТАПОЧКАХ!- громко вскрикнула она.
Мы испугались и тут же рассмеялись, представив Призрака в белых тапках. Но, оказывается, это было не всё! Со стороны огорода неслышными шагами стали приближаться к нам вымазанные белой глиной галоши, которые за чёрные нитки тянул к костру Славка. Мы завизжали от страха и дали дёру от костра и Призрака. Потом смеялись над рассказом сестры и своими страхами.
Осень наступала с первыми школьными днями и проходила быстро.
Прошли годы, настали другие времена. В другие игры играют мои дети.
– Папа! На девятом уровне я купила двух щенков!- не отрываясь от компьютера, сообщает шестилетняя Сашка.
Возвращаясь с работы домой, обращаюсь к любимой Витуле:
– А старшая где? Дома?
– Дома, где же ей быть!- отвечает жена.
– А ты уверена, что она дома?- переспрашиваю я, заглядывая в комнату и видя спину пятнадцатилетней Веры, устремившейся всем телом туда – в виртуальный мир Сети.
Мне хочется, чтобы у детей было детство, чтобы они жалели живность и знали названия полевых цветов, чтобы жили они в реальном мире и сохранили непосредственность детской души.