Барамунда vs Вселенная

Автор блога: Барамунда
Все рубрики (4)
Любителю
0
Уважаемый камарад, бро, адвокат беса...
Так уж повелось, что повстречались мы с вами в недобрый час, да ещё и не в добром месте: на просторной, жирной от удобрений, но многострадальной - увы и ах! - ниве русской словесности. Вы по мановению левой ноги вышли в поле, чтобы сеять вечное, разумеется, и доброе (без тени сомнения скажу: мир задыхается без верлибров), а я - лишь для того, чтобы косить; и вечное косить, и кривое, и доброе. Затем увязывать покошенное в тяжёлые золотистые снопы и прятать по окрестным буеракам. Дабы вра... читателю не досталось. Силы мои, правда, давно уже не те, можно сказать: на исходе...

Поэтому вам - НОВОМУ ПОКОЛЕНИЮ СЕЯТЕЛЕЙ - посвящаю!!

***

Помню как-то раз воскресничали мы с сыном вдвоём, баз мамы, а было ребёнку моему тогда то ли шесть, то ль всего лишь лет пять от роду - точно не помню. Вечерело. Папа, как водится, включил телевизор, уложил сынулю на диван, а сам удалился со стряпнёй возиться.

Пельмени, как назло, отнюдь не варились, соль не солилась, сметана не открывалась. Короче, сами знаете, что такое кухня без бабы.

Промаялся я с готовкой долго, с полчаса, никак не менее, а когда направился в комнату за отпрыском, чтобы позвать того на кухню поесть, то обнаружил засранца зарывшимся с головой под одеяло и тихо, но очень настойчиво, хихикающим... Хомяки ещё не оживились к ночи, по телеку транслировали какое-то российское фуф-кино производства начала девяностых, вроде бы ничего такого смешного...

- Эй, орёлик! - окликнул я пододеяльного хохотуна. - Хорош прикалываться, пошли лучше на кухню пельмени лопать!

Я потянул было за одеяло, но как бы ни так! Мой маленький петросянчик вцепился в постельную принадлежность, как в некую чудесную и спасительную субстанцию, и ни за что, ни за что не хотел отпускать, только смеялся ещё сильнее, но как-то не так, как-то необычно... Мы долго ещё играли с ним в перетягивание «Дормео», в результате: грубая отцовская сила победила нежную неопытность. Сын накрепко прикрыл своё необычайно пунцовое лицо ладонями и, будто бы стесняясь, отвернулся от меня, стараясь снова нырнуть куда-нибудь под подушки, смех его начал напоминать мне истерические рыдания...

- Да что с тобой, малышик? - ласково обнял я парня за плечи. - Рассказывай давай, смешинка...
- Там.... хи-хи... - сын указал пальцем на мерцающий в полутьме экран. - Там...
- Что ТАМ, сынок? - я неохотно оглянулся, по телеку всё ещё шло дурацкое кино. - Ничего смешного...
- Там у тёти... хи-хи... - сын снова то ли зарыдал, то ли впал в детскую нирвану. - ПОПА!

Так мой сын, пребывая в самом нежном и чутком возрасте, по недосмотру родителя впервые осознанно познакомился с обнажённой женской попой.

***

«Глаза у женщины - крючок,
Грудь - похотливый смычок,
А попа - опаснейший кинжал,
Мужчину убивает наповал» (с)

***

С вашим приятелем - известнейшим сетевым поэтом, афористом и критиком Петром Исаченковым (он же Фома Надёжный, Гордей Гордеев и прочая, прочая...) - подобное событие произошло несколько позже, в возрасте не столь уж далёком от нежности, но намного опередившем отставшее по пути сознание...

И это - умиляет...
Солнышки Господни
0
Сегодня на ужин будут Солнышки Господни... Но при одном лишь условии: я должен сам слазить в погреб и вытащить оттуда банку варенья - у бабушки не сгибается спина из-за плохой погоды, а я ведь уже совсем большой парень.
   И всё бы ничего, только вот в погреб лезть мне было как-то не по себе, страшновато. Знали бы вы, как там холодно, темно и сыро. И ещё там ползали пауки с длинными ножками и росли грибы. Странные белёсые грибы на стенах. Хуже, пожалуй, бывает только вечером под диваном, где живут эти мерзкие чёрные руки, которые так и тянутся к вашим ногам... так и тя-я-янутся... Но делать нечего, пришлось рискнуть. Уж очень я любил Солнышки!
  
***

   Недавно мне исполнилось четыре. Я был счастлив.
   Своего собственного папы у меня тогда ещё как бы не имелось, а мама по утрам всегда уходила на работу. Она носила жёлтое кримпленовое платье и капроновые колготки, а ещё надевала на голову кудрявый парик - так считалось модно.
   В тот день, вернувшись из города пораньше, мама принесла мне в подарок заводную машинку и новые штанишки. Синие бархатистые штанишки с передком, держащимся на двух широченных помочах. К передку был крепко-накрепко пристрочен большой накладной карман с аппликацией - белый домик под красной крышей и с трубой. Из трубы вовсю валил ситцевый дым. Помню, это стали самые любимые мои брючки. Дед подарил мне книжку "Крот и ракета", в которой были цветные картинки и много-много новых слов, а бабушка... Впрочем, об этом чуть позже.
   Потом домой пришёл дядя Вова, как всегда немного пьяный, и мы все вместе уселись в гостиной пить чай "со слониками". Я совсем не любил чай, поэтому ел конфеты и улыбался.
   В последнее время дядя Вова целыми днями играл на гитаре в Лермонтовском парке и распивал с друзьями вино. Горькое вино, оно мне не нравилось. Ещё у дяди Вовы были настоящие клёши и рыжие тёти-подруги. Одну подругу звали Нинка, и дядя Вова женился на ней пару лет спустя, а позже Нинка сгорела на диване от сигареты, а мои сестрички чудом спаслись.
   Вообще-то дядя Вова обычно сидел в тюрьме, и мы с бабушкой ходили к нему в больничку, когда он вдруг захворал от перелома позвоночника, и носили передачи. Злой военный в зелёно-красной фуражке нехотя впускал нас за тяжёлую решётку и заставлял бабушку всё принесённое с собой выкладывать на стол. Пока он ломал нашу хлебную буханку толстыми пальцами и долго-долго тыркал проволочкой в масло, бабушка стояла и молчала, слезинки свои она берегла для больничной палаты.
  
***

  
   Бабушка вошла в комнату сияя, как новая электрическая лампочка, и в одной руке у неё благоухал праздничный пирог, а в другой - огромное блюдо полное Солнышек. Сверху пирог украшали аппетитные вишенки, а так же четыре горящие свечки: "Поздравляю, внучок! Ты встал совсем взрослым!" Родные тут же водрузили пирог в самый центр стола и заставили меня дуть на него, чтобы потушить огоньки. У меня получилось с первого раза!
   А потом дядя Вова потребовал водки. Он сказал: "что за праздник без водки", - и хитро подмигнул мне. Дедушка укоризненно покачал головой, мама смолчала. Тогда дядя Вова рассердился и начал кричать на деда: "что, бля, за семейка такая, пацанёнку праздник портят, водки им жалко, бля...", а потом ударил дедушку по лицу...
  
***

  
   Мы с мамой и бабушкой долго прятались под яблоней в саду, до тех пор, пока дядю Вову снова не увезли в тюрьму. На жёлтой машине с белой полосой. И когда мы вернулись обратно в дом, дедушка растерянно сидел на полу, постоянно прикладывая мокрое полотенце к своей щеке. На полотенце была кровь. Рядом на корточках пристроился участковый с планшеткой в руках и что-то писал.
   - А какого х** он к соседям-то с топором ломанулся?
   - А бес его знает... Водку, наверное, искал, дверь перепутал. Мож, думал - кладовка...
   - Ты это, Степан, слышишь? Сыночка-то не выгораживай лучше, не надо. Э-эх, Стёпа, Стёпа! Урод твой Вовка, урод. Жаль мне вас, хорошие вы люди, а сыном Бог вот наказал...
   Наконец, милиционер отстал от моего дедушки, махнул рукой в сердцах и, громко топая сапожищами, ушёл. Мама заплакала, бабушка тоже, и все сразу захлопотали вокруг деда...
   - Цыть, курицы! - строго прикрикнул на них дедушка. - Мальчишку ещё перепугаете!
   Странно, но мне было ничуть не страшно. Интересно? Да! Весело? Конечно! Хороший получился день рождения, правда? Не как у всех! Дедушку, конечно, было немного жаль. А в общем... Спасибо дяде Вове, век не забуду!
  
***

  
   Солнышки... Мы ели их уже утром. Бабушка пережарила оладушки со шкварками и выложила передо мной на блюдце:
   - Кушай, мой маленький... Пора нам к адвокату.
   Солнышки глянули на меня, словно лики Господни. Ласково улыбнулись... И тут я почему-то заплакал, а бабушка уже подвязывала на голову свой серый пуховой платок...
НОВЫМ СЕЯТЕЛЯМ, посвящаю! (из цикла, как я стал поэтом)
+2
Проходит время, бро... нет ничего безжалостнее времени.
Как неизбежное зло, увядают на корню жирные хореи, уродец ямб давно стал посмешищем на побегушках, демонстрируя пресыщенному свету чудовищные немытые стопы, анафеме предан анапест...

Вам, НОВЫМ СЕЯТЕЛЯМ, посвящаю!

    Страсть к стихосложению проснулась во мне очень рано, в самом что ни на есть нежном, грудничковом возрасте. Весьма характерно, но первый мой поэтический опыт был классическим палиндромом: «ма-ма, ам-ам». Чуть позже я научился рифмовать «агу-агу».
Из-за довольно скудного ещё в то время моего словарного запаса рифмы исчерпались весьма скоро, пришлось поднапрячь с соображалкой.
Помню, в перерывах между кормлениями, вдохновлённый вязким молочным ароматом и сладостным теплом материнской груди, я всё настойчивее и настойчивее эксперементировал с символикой и метафорическими оборотами: «ба-ба – ка-ка» и «па-па - пись-пись» – принесли мне не только первый, нездоровый интерес публики, но и печальный опыт редакторского самодурства. Нелепые критические замечания зачастую вколачивалась в мою бархатистую, розовую попку маминой жестокой ладошкой, что становилось порою совершенно невыносимым, пошлым и даже откровенно скучным...
Время шло: неутомимо росли как я, так и моя тяга к прекрасному. Следующим этапом большого поэтического пути стал интерес к тайне происхождения слова, к его чудесной морфологии. В возрасте трёх лет меня беспокоил вопрос: отчего «слюни» не произносятся «плюни», ведь плюнями плюют, в конце концов, а не «слюют», отчего название «земляника» происходит от слова «земля», ведь всем известно, что эта ягода растёт в бабушкином варенье, велики также были мои претензии к дурацким определениям типа «лево» и «право», к букве «р» и тому подобным языковым нелепицам.
Год с небольшим спустя, я, начитавшись под одеялом произведений Агнии Барто и матерных стишков Александра Сергеича (в доме хранилось его Полное Академическое Собрание Сочинений), был уже целиком и полностью готов к самостоятельной карьере:

«Советский учёный смотрит в трубу,
Он видит планеты, звёзды, луну,
Медали висят на полaх пиджака,
Я вырасту тоже учёным, вот так!»

Я горел желанием влезть на табуреточку и продекламировать ЭТО гостям при первой же торжественной семейной оказии, но... аналитический склад ума, некоторые особенности гениального характера, и жуткая боязнь опростоволоситься при дебюте взяли верх над моей воистину гобийской жаждой славы. Мамин День Рождения так и не стал ареной моего Триумфа, я погрузился в себя и тщательно работал над стилем, словом, мыслью...

«Советский учёный лишь смотрит в трубу,
Он видит планеты, все звёзды, луну,
Сияют медали - огни пиджака,
Я тоже учёный отныне - в веках!»

Папин День Рождения был проигнорирован с той же детской безжалостностью и хладнокровием, что и дедушкин. Слово поднималось во мне, росло грозно, элефантически, прямо-таки гигантским канадским опёнком, ломая, сминая и трансформируя в изящнейший верлибр отжившие и заскорузлые классические основы – ритмику, размеры, рифму...

«Учёный из Республики Советов,
В могучую трубу глядит, забыв семью и хлеб, и отдых, и печаль,
В то время как планеты медалями рассыпаны по неба пиджаку.
Я вырасту, куплю себе трубу на Птичьем Рынке,
Огромный телескоп, чтобы прославится в веках!»

Полагаю, если бы фамилия моя была чуть благороднее, например, какой-нибудь там Бродский, а не плебейская – Иванов, я стал бы лауреатом Детской Нобелевской Премии.
Прошли годы, я поседел и растерял зубы, но до сих пор, становясь на табуреточку в палате, отчётливо вспопоминаю мудрые слова дедушкиного начальника – старшего интенданта Шнеерсона, почётным гостем приглашённого на празднование моего давнишнего пятилетнего юбилея:

- Я таки тоже имею, что сказать за поэзию, Стёпа! - сказал он моему деду, поднимая рюмку. -  Больших амфибрахиев твоему мальчику! В добрый путь!
Как я стал поэтом
+1
Едва с глаз скрылся последний вагон скорого, уносящего любимую девушку прочь, как весь дальнейшей ход моей жизни был уже предопределён. В ту самую - роковую! - минуту, я твёрдо и бесповоротно решил стать писателем. Желательно, конечно же, известным, а ещё лучше - знаменитым! А, впрочем, всё равно, каким… - так много вдруг во мне проснулось того, о чём всенепременнейше стоило рассказать людям.

Всю ночь пребывая в горячечном бреду под воздействием высокой температуры, я часто поднимался с постели, то и дело подходил к краю большого бурлящего чана, установленного какими-то отвязными шутниками прямо посреди огромной театральной сцены. Подкрадывался, крепко сжимая в кулаке хитрую ложечку на длинной ручке и бесчисленное количество раз смаковал и смаковал, каков же всё-таки он на вкус - этот пресловутый магический лавр.

Нежный вкус варёных венков показался мне тогда очень даже недурственным. Немного ссутуленные плечи мои, самым естественным образом начали распрямляться, и уже вскоре приятно забронзовели. А в сени моего величавого монумента, спустя некоторое время ласково заворковали стайки прелестных диких горлиц...

Это фантастическое великолепие (согласитесь, какое-то даже неземное, что ли?!) восхитило, очаровало, ну, а потом уж, ясен-перец, и полностью подчинило меня. Отчего-то мне стало так хорошо и покойно, что я сунул в рот большой палец и, сладко почмокивая во сне, улетел куда-то в бездонные небеса, продолжая тихо грезить о роковой неизбежности будущей славы.

Мысли мои разом перескочили на самый высокий штиль, мозг мигом переполнился обрывочками каких-то рифмованных фраз… Я беззаботно витал в облаках, мечтая о бессмертии, а амфибрахии жалобно вопили над унылой землёй, в бою с глагольной рифмой был страстен братец-ямб, хорей же, припоздал и только-только начал сниться...

***

А стоило мне чуточку отойти от феерического сна, как я накропал первые в моей жизни гениальные вирши. Внезапное озарение застукало меня в уборной, в тот самый - признаюсь, не слишком импозантный миг, когда я тихо восседал верхом на белоснежном фаянсовом троне.

Не могу сказать, что я был уже, достойно и вполне, подготовлен к торжественной встрече этого чудного мгновения. И потому, лишь из-за чистой нелепости - полного отсутствия под рукой каких-либо пишущих штучек, то, что пришло тогда в основательно оглушённую аспирином голову, пришлось царапать острым ногтем поверх кудрявых слоёв иссиня-чёрной плесени, кое-где местами покрывавшей отсыревшую штукатурку.

Вот он - этот замечательный шедевр, дамы и господа! Перед вами!

«Я пил твой нектар

Из глубин первоцветья,

Был сладостен сок -

Опьяняюще пах...

Но май наступил

И остался лишь ветер,

Да проседь пушинок

На влажных губах...» (с)


Я скептически, с каким-то школярским недоверием, внимательно проглядел своё творение, затем ещё раз пристально осмотрел его, не поленился, но... уже гораздо более придирчивей. Потом медленно перечитал слева направо, сверху вниз и, в конце концов, по диагонали.

«Хм! - сказал я себе. - Да, дружок... Ты явно делаешь успехи!»

Правда, какой-то шебутной, упрямый бес, засевший где-то глубоко внутри, всё-таки насилу вынудил мой, с неделю, наверное, не стриженый ноготь внести в текст (о, нет не в текст, а в черновик и без того великого произведения!) совсем маленькую, небольшую такую ремарочку - совершенно формальную правочку, если только взглянуть на неё чьим-нибудь неискушённым взглядом.

Первый катрен моего опуса стал звучать теперь так - чуть более пафосно, немного пошлее, но, при всём притом, ужасно трагически и эротично:

«Я пил твой нектар

Из глубин первоцветья,

Был сладостен сок,

Опьяняющий пах...»


Voilа! Таково было моё первое столкновение с откровенным произволом редактора...

***

«Пойми, твоим будущим почитателям куда интереснее будет судачить меж собой о том, чей же именно конкретный пах ты имел в виду, - объяснил мне бес, - нежели спорить друг с другом о всякой второстепенной ерунде!"

«О какой ещё ерунде?»

"Ну, типа того: «а может ли сок одуванчиков опьянять?», - продолжал он, обращаясь ко мне весьма печальным, но поучительным тоном. - Или, скажем: «с какой такой стати было им облетать уже в начале мая?»

Я самым тщательным образом обдумал приведённые моим непрошеным цензором аргументы и, скрепив сердце... был вынужден полностью с ним согласиться!

Оно ведь, и вправду сказать, - настоящий автор просто должен оставаться умственно недоступным для своей вяло эстетствующей публики и, более того, даже обязан временами творить для неё абсолютную чушь. Ну, хотя бы даже из элементарного уважения! И чем чаще он это практикует, тем лучше! А чем туманнее автор пишет, тем ещё более мудро это выглядит со стороны. Особенно, если принять во внимание тот факт, что рядышком с ним всегда найдутся добрые люди. Люди, настолько сильно симпатизирующие его дарованию, что с удовольствием выхватят за хилую волосатую лапку любую, утопающую в штормящем квадрате круглую ахинею. И с искренней радостью превратят так и не состоявшуюся утопленницу в очередной священный жупел. И всё это - даже при полном отсутствии намёка на какую-либо тень мысли, как будто бы заложенной автором в свой труд.

Более того, простодушные энтузиасты обязательно произведут сей мифической страдалице искусственное дыхание, сытно откормят её варениками, потом назовут груздем и с помпой водрузят на гранитный пьедестал. А, в заключение, торжественно объявят идею гениальной! Воистину непревзойдённой - универсальной для всех времён и народов! Верите? Нет? А зря! Ведь именно так всё и случится в итоге.

Подумать только! И ведь, наверняка, когда-то произойдёт так, что ярые поклонники вашего «великого» таланта будут лихо мутузить очкастых скептиков сковородниками по головам, а некоторых, особо упёртых особей, дружно, всем колхозом, валять в смоле и перьях - обязательно будут! А то как же! Есть лишь одно, но непременное условие успеха: главное, чтобы плоский «квадрат» твоей души при любых обстоятельствах всегда оставался неизменно чёрным...

***

Обдумав таким вот интересным образом сложившуюся ситуацию и свято уверовав в свою авторскую непогрешимость, я уверенно поднялся со стульчака и, теперь уже по самые помидоры преисполненный гордыней и высокомерным достоинством, вышел прочь из уборной. Потом расположился на кухне, вальяжно раскинувши свои телеса в кресле у компьютера, и срочно переправил милой Букашке первый мой шедевр, надеясь где-то в глубине души на её непревзойдённое чувство прекрасного...

Да что там «надеясь»? Абсолютно увереный в её компетентности!

«Спасибо! Очень мило!»

«Мило!? Всего лишь - мило!? И это - всё!? - тут меня охватило лёгкое недоумение смешанное пополам с невероятным раздражением, - Но я ведь всю душу свою вложил!!!»

Вот так самим Богом данный мне талант впервые столкнулся с разнузданным критиканством...

«Тебе разве не понравилось, радость моя?»

«Да, нет же, понравилось! Очень даже неплохо!»

«Что ж, спасибо...»

«Это тебе спасибо, мой милый друг! А кто же автор?»

Ну, вот те, блин, и нате вам! Это ж, подумать только! Вот и пожалуйста - не успел сваять первую нетленку, как самым подлейшим образом! уже! обвинён! в плагиате! И кем? Любимым человеком! Да уж... Нелегка судьба поэта - сплошная зависть, наветы и чёрная неблагодарность...

Я так здорово тогда разозлился на эту вреднющую Букашку, что полностью прекратил в тот день общаться с нею, и с головою углубился в создание прозы.