Блоги
Зеркало переменВ.Ф.Ходасевич (2 часть)
« РОДНОЙ   ДУШИ  И  ДУХА ПЕРЕЗВОН…»
Основная тема сборника « Тяжёлая лира» - бытие души в «Я» поэта. По подсчётам  Ю.И. Левина, « душа»- самое частое слово в «Тяжёлой лире». « Главное отличительное свойство души у Ходасевича - её автономное, самостоятельное, независимое не только от тела, но вообще от Я существование. У Ходасевича полное разделение души и Я, душа сильна и свободна, и трагедия - не в душевно- духовной немощи Я, а в жалкой телесной оболочке, от которой душа свободна, в то время как Я с этой оболочкой нераздельно сращено.  Ближе всего концепция души, как она представлена в «Тяжёлой лире», первобытно- анимистическому представлению о душе как « двойнике» человека, способном отделяться от него ( во сне, в обмороке, после смерти). Религиозно- философское преломление этого архетипа, иногда очень близкое концепции Ходасевича, можно найти в христианской мистической традиции, например, у Бернарда Клервосского( с его представлением о духе, выходящем из себя и погружающемся в океан бесконечной истины), Гуго Сен- Викторского (душа возвышается над самой собой и тонет в океане божественного света), Франциска Сальского и т. д. , но наиболее развёрнуто – у Мейстера Экхарта»  (Левин Ю.И. О поэзии Ходасевича. Также Избранные труды. Поэтика. Семиотика.)
Путь Ходасевича лежит не через « душевность», а через преодоление и преображение. Душа, « светлая Психея», для него- вне подлинного бытия. Чтобы приблизиться к нему,  она должна стать « духом» родить в себе дух. Различие психологического и онтологического начала редко более заметно, чем в стихах Ходасевича.
Пот любит свою душу. Пожалуй, это самая нежная , единственная и ничем не замутнённая любовь поэта к своей  Психее. Она невольно заставляет поэта любить и самого себя как « сосуд, непрочный , некрасивый», только за то, что он вмещает дорогое для него.
И как мне не любить себя,
Сосуд непрочный, некрасивый,
Но драгоценный и счастливый
Тем, что вмещает он - тебя?
Но « простая» душа даже не понимает, за что её любит поэт. Она живёт как бы сама по себе.
И от беды моей не больно ей,
И ей невнятен стон моих страстей.
Душа ограничена собою, чужда миру и даже её обладателю. « Дар тайнослышанья тяжёлый» ей не под силу: « Психея падает под ним». Не зря же поэт называет её  с сожалением и любовью «падучая моя».
К Психее
Душа! Любовь моя! Ты дышишь
Такою чистой высотой,
Ты крылья тонкие колышешь
В такой лазури, что порой,
Вдруг, не стерпя счастливой муки,
Лелея наш святой союз,
Я сам себе целую руки,
Сам на себя не нагляжусь.
И как мне не любить себя,
Сосуд непрочный, некрасивый,
Но драгоценный и счастливый
Тем, что вмещает он - тебя?
1920

* * *
Так бывает почему-то:
Ночью, чуть забрезжат сны –
Сердце словно вдруг откуда-то
Упадает с вышины.
Ах! – и я в постели. Только
Сердце бьется невпопад.
В полутьме с ночного столика
Смутно смотрит циферблат.
Только ощущеньем кручи
Ты еще трепещешь вся –
Легкая моя, падучая,
Милая душа моя!
1920
Душа
Душа моя - как полная луна:
Холодная и ясная она.
На высоте горит себе, горит -
И слез моих она не осушит:
И от беды моей не больно ей,
И ей невнятен стон моих страстей;
А сколько здесь мне довелось страдать -
Душе сияющей не стоит знать.
1921
Элегия
Деревья Кронверкского сада
Под ветром буйно шелестят.
Душа взыграла. Ей не надо
Ни утешений, ни услад.
Глядит бесстрашными очами
В тысячелетия свои,
Летит широкими крылами
В огнекрылатые рои.
Там все огромно и певуче,
И арфа в каждой есть руке,
И с духом дух, как туча с тучей,
Гремят на чудном языке.
Моя изгнанница вступает
В родное, древнее жилье
И страшным братьям заявляет
Равенство гордое свое.
И навсегда уж ей не надо
Того, кто под косым дождем
В аллеях Кронверкского сада
Бредет в ничтожестве своем.
И не понять мне бедным слухом,
И косным не постичь умом,
Каким она там будет духом,
В каком раю, в аду каком.
1921

* * *
Психея! Бедная моя!
Дыханье робко затая,
Внимать не смеет и не хочет:
Заслушаться так жутко ей
Тем, что безмолвие пророчит
В часы мучительных ночей.
Увы! за что, когда всё спит,
Ей вдохновение твердит
Свои пифийские глаголы?
Простой душе невыносим
Дар тайнослышанья тяжелый.
Психея падает под ним.
1921

***
Пробочка над крепким йодом!
Как ты скоро перетлела!
Так вот и душа незримо
Жжет и разъедает тело.

Конечно,  в душе спит дух, но он ещё не рождён. Поэт ощущает в себе присутствие этого начала, соединяющего его с жизнью и миром. Он, изнемогая, живёт в ожидании этой благодати, этого преображения слабой Психеи в величественный дух, не ограниченный в своей свободе. Но благодать не даётся даром, дух  рождается в борьбе и преодолении, человек в этом стремлении иногда осуждён на гибель и должен быть готов к этому.
За редким исключением, гибель - преображение Психеи- есть и реальная смерть человека. В иных стихах  поэт даже зовёт её как освобождение и даже готов   «пырнуть ножом» другого, чтобы помочь ему преодолеть слепоту жизни. И девушке из берлинского трактира шлёт он пожелание -  злодею «попасться в пустынной роще вечерком», освободить её дух, чтобы не мучиться всю жизнь в жестокой пустыне бытия.
Иногда и  смерть не представляется ему выходом, она лишь новое и жесточайшее испытание, последний искус. Но и искус этот он принимает, не ища спасения. Поэзия ведёт к смерти и лишь сквозь смерть - к подлинному рождению. В этом онтологическая правда для Ходасевича.
Из дневника
Должно быть, жизнь и хороша,
Да что поймешь ты в ней, спеша
Между купелию и моргом,
Когда мытарится душа
То отвращеньем, то восторгом?
Непостижимостей свинец
Все толще, над мечтой понурой -
Вот и дуреешь наконец,
Как любознательный кузнец
Над просветительной брошюрой.
Пора не быть, а пребывать,
Пора не бодрствовать, а спать,
Как спит зародыш крутолобый,
И мягкой вечностью опять
Обволокнуться, как утробой.
1925
Ласточки
Имей глаза – сквозь день увидишь ночь,
Не озаренную тем воспаленным диском
Две ласточки напрасно рвутся прочь,
Перед окном шныряя с тонким писком.
Вон ту прозрачную, но прочную плеву
Не прободать крылом остроугольным
Не выпорхнуть туда, за синеву.
Ни птичьим крылышком, ни сердцем подневольным.
Пока вся кровь не выступит из пор,
Пока не выплачешь земные очи –
Не станешь духом. Жди, смотря в упор,
Как брызжет свет, не застилая ночи.
1921

«И  ВОЛЕЙ  УПОРЯДОЧЕННЫЙ    ХАОС».
Шаг за шагом изучая творчество поэта, задаёшься вопросом, что давало ему силы в неравной борьбе со своим веком, судьбой, жизненными обстоятельствами, поддерживало  дух в порой невыносимые для него периоды жизни. Думаю, что суровый и непреклонный характер, творческая воля, не позволявшая поэту сойти с дистанции, изменить своему, индивидуальному пути в литературе. И, конечно же, периоды творческого озарения, особенного вдохновения, которое являлось ему в форме своеобразной музыки, возвращая поэта в родную для него стихию.
Душа поэта плачет над кровавым распадом привычного мира, над разрушением морали и культуры. Но поскольку поэт следует «путём зерна», т.  е. принимает жизнь как нечто не зависящее от его желаний, определенное какой-то внутренней, природной силой жизни, он во всём пытается увидеть высший  смысл. Он не протестует и не отрекается от Бога. У него и раньше не было идеально- созерцательного взгляда на жизнь и людей. Он, как и Блок, полагает, что в  грянувшей буре должен быть высший, очистительный смысл. Вопреки  гнетущим картинам окружающего мира, поэт прислушивается к музыке своей души, пытающейся гармонически соединить безвозвратно  разрушенное и ушедшее.
Не случайно свой предпоследний сборник « Тяжёлая лира» Ходасевич открывает стихотворением « Музыка».
Всю ночь мела метель, но утро ясно.
Еще воскресная по телу бродит лень,
У Благовещенья на Бережках обедня
Еще не отошла. Я выхожу во двор.
Как мало всё: и домик, и дымок,
Завившийся над крышей! Сребро-розов
Морозный пар. Столпы его восходят
Из-за домов под самый купол неба,
Как будто крылья ангелов гигантских.
И маленьким таким вдруг оказался
Дородный мой сосед, Сергей Иваныч.
Он в полушубке, в валенках. Дрова
Вокруг него раскиданы по снегу.
Обеими руками, напрягаясь,
Тяжелый свой колун над головою
Заносит он, но – тук! тук! тук! – не громко
Звучат удары: небо, снег и холод
Звук поглощают... "С праздником, сосед".
– "А, здравствуйте!" Я тоже расставляю
Свои дрова. Он – тук! Я – тук! Но вскоре
Надоедает мне колоть, я выпрямляюсь
И говорю: "Постойте-ка минутку,
Как будто музыка?" Сергей Иваныч
Пеpeстaeт работать, голову слегка
Приподнимает, ничего не слышит,
Но слушает старательно... "Должно быть,
Вам показалось", – говорит он. "Что вы,
Да вы прислушайтесь. Так ясно слышно!"
Он слушает опять: "Ну, может быть –
Военного хоронят? Только что-то
Мне не слыхать". Но я не унимаюсь:
"Помилуйте, теперь совсем уж ясно.
И музыка идет как будто сверху.
Виолончель... и арфы, может быть...
Вот хорошо играют! Не стучите".
И бедный мой Сергей Иваныч снова
Пеpeстaeт колоть. Он ничего не слышит,
Но мне мешать не хочет и досады
Старается не выказать. Забавно:
Стоит он посреди двора, боясь нарушить
Неслышную симфонию. И жалко
Мне наконец становится его.
Я объявляю: "Кончилось!" Мы снова
За топоры беремся. Тук! Тук! Тук! А небо
Такое же высокое, и так же
В нем ангелы пернатые сияют.
1920

Эту музыку совсем уж ясно слышит герой Ходасевича, когда колет дрова. Занятие столь прозаическое, столь естественное для тех лет, что услышать в нём  какую-то особую музыку можно было лишь увидев в этой колке дров, в разрухе и катастрофе некий таинственный Божий промысел, свою, особенную логику. Эта музыка, преодолевающая хаос, а иной раз и в самом хаосе  обнаруживающая смысл и соразмерность. Музыка самой жизни, продолжающейся вопреки всему.
Пернатые ангелы, сияющие в морозном небе,- вот правда страдания и мужества, открывшаяся поэту, и с высоты этой Божественной музыки он уже не презирает, а жалеет тех, кто её  слышит.
В это время поэзия Ходасевича начинает приобретать  характер классических традиций. Стиль Ходасевича связан со стилем Пушкина, но родился он не в пушкинскую эпоху и не в пушкинском мире. К этому стилю( классике уже вторичного порядка) поэт пробился через все символические туманы. Всё это объясняет его техническое пристрастие « к прозе в жизни и в стихах» как противовесу  зыбкости и неточности поэтических « красот» тех времён.
И каждый стих гоня сквозь прозу,
Вывихивая каждую строку,
Привил- таки классическую розу
К советскому дичку.
В   стихотворении» « Баллада» скучная и неприглядная  действительность («штукатурное небо», « солнце в шестнадцать свечей»), сдавливающая, сужающая духовный мир поэта, внезапно, под влиянием  вдохновения, выраженного в своеобразной музыке, позволяет поэту выпрямиться в полный рост, достигая пророческой силы , воплощённой в поистине космических образах.
Однообразная, тоскливая обыденность исчезает, когда героя посещает вдохновение, внешним выражением которого становится странное медиумическое  качание, немного даже смешное в своём однообразии.  Ходасевич не боится непоэтических деталей и образов, часто придавая им высокий ценностный ореол:
И я начинаю качаться,
Колени обнявши свои,
И вдруг начинаю стихами
С собой говорить в забытьи.
Музыка, первозданная стихия ещё не оформившегося слова (мотив романтический и символистский), преображает лирического героя:
Бессвязные, страстные речи!
Нельзя в них понять ничего,
Но звуки правдивее смысла,
и слово сильнее всего.

И музыка, музыка, музыка
Вплетается в пенье моё,
И узкое, узкое, узкое
Пронзает меня  лезвиё.

Приход вдохновения метафоризируется как рана, нанесённая лезвием,- рана, ибо высшая сила должна пронзить косную плоть.
Преображение величественно и грандиозно, как в видениях пророков или протопопа Аввакума:
Я сам над собой вырастаю,
Над мёртвым встаю бытием,
Стопами в подземное пламя,
В текучие звёзды челом.

Условная поэтическая символика (лира, ветер, Орфей) сращена с психологически точным описанием своеобразного транса:
И в плавный, вращательный танец
Вся комната мерно идёт,
И кто-то тяжёлую лиру
Мне в руки сквозь ветер даёт.
И нет штукатурного неба
И солнца в шестнадцать свечей:
На гладкие чёрные скалы
Стопы опирает - Орфей.
Манифест  поздней  поэзии Ходасевича - звук правдивее смысла. Поэт уверен, что музыка стиха важнее, значимее, достовернее его грубого одномерного смысла.
Очень богато в этот период оркестрованы стихи Ходасевича. В них много воздуха, много гласных, есть чёткий  и лёгкий ритм освобождённого духа, свойственный человеку, « в Божьи  бездны соскользнувшего». Не о чем печалиться, не о ком страдать, нечего жалеть. Слова самые простые, но звук музыкальный, чистый и лёгкий. О вещах невыносимых, немыслимых поэт говорит спокойно, даже с какой-то радостью, несмотря ни на что, как будто заглянул уже за окраину бытия и слышит совсем иную музыку иных, запредельных сфер:

* * *
Ни жить, ни петь почти не стоит:
В непрочной грубости живем.
Портной тачает, плотник строит:
Швы расползутся, рухнет дом.
И лишь порой сквозь это тленье
Вдруг умиленно слышу я
В нем заключенное биенье
Совсем иного бытия.
Так, провожая жизни скуку,
Любовно женщина кладет
Свою взволнованную руку
На грузно пухнущий живот.
1922

Как в «Путём зерна», здесь не только символ живой и естественной связи с корнями, но и символический образ эпохи, вынашивающей будущее.

В заключение очень хотелось бы сравнить поэта с кем- то из его современников,  чтобы убедиться, что он был не одинок в своих творческих поисках,  в  ощущении и  новизны, и трагичности своего времени.
Поэтов не нашлось (слишком своеобразен Ходасевич),  отыскать кого-то , подобного ему, и по характеру творчества, и по складу ума и мироощущения, кроме А. Блока, невозможно – все значительно мельче, если оценивать общим планом, в совокупности всех достоинств.  Разве что Марина Цветаева вровень.
Но вот, кажется, из прозаиков, по- моему, больше всего подходит для сравнения недооценённый как в своём времени, так и в нашем оригинальнейший по своей творческой манере, идеям огромный  во всём Леонид Андреев.
« Первым русским писателем», « литературным крестным отцом» назвал Андреева А. .Ремизов, « настоящий талант» признавал в нём И. Бунин, « очень влюблён» в него был Б. Зайцев, « очень талантливого парня» ,Леонида Андреева, поддерживал М. Горький. А. Блок, написавший об Андрееве несколько статей( « Безвременье», « О реалистах», « О драме») высоко оценил его рассказы « Вор», « Жизнь Василия Фивейского», « Иуда Искариот», драму « Жизнь человека».
Неотъемлемая черта Серебряного века- спаянность творчества  и судьбы, философии и жизни, некий « мистический знак» (В. Ходасевич) объединяют обоих писателей.
Поэт Ходасевич и писатель Андреев жили и творили примерно в одно и то же время, в период глубоких перемен в социальном, историческом устройстве России. В бытовании и творчестве этих писателей , обречённых видеть эти глобальные сдвиги истории и запечатлевать их в своих произведениях, есть свой, особенный смысл.
Сравнивать поэта и писателя- не очень благодарное дело: в данном объёме это можно себе представить только в общих чертах. Но , по- моему, духовная сущность того и другого, некоторые черты их творчества поразительно смыкаются: это и психологизм, и провидческий характер их произведений, стремление дойти до самой сути, отражение в творчестве онтологического и духовного хаоса жизни, который неотступно следовал за ними и в конце концов привёл обоих к духовному одиночеству, « к провалу черного окна…, в сырую ночь, в осенний ливень.» ( А. Блок «Памяти  Л. Андреева»).
Манерой письма они, конечно, отличались друг от друга. Суховатый, точный, экономный в словах, рассудочный Ходасевич с его классической формой стиха и избыточный во всём, склонный к гиперболизации, нагромождению одних метафор на другие Андреев. Литературные критики Польши ,где рассказ Андреева « Красный смех» произвёл настоящий фурор, относили писателя к модернистам, западноевропейские- к экспрессионистам, но он был шире их.
Долгое время, на протяжении нескольких  десятилетий , Андреев, как и Ходасевич , был отлучён от русского читателя.
Оба писателя  понимали, что « революция столь же малоудовлетворительный способ разрешать человеческие проблемы, как и война».
Поэт  А. Смоленский писал о Ходасевиче:
Чуть слышно сквозь мечту и бред
Им говоришь про Вечный Свет,
Простой, как эта жизнь земная.
Вечный Свет, о котором говорил Ходасевич своим читателям, горел и в душе  романтика, надеявшегося на нравственное возрождение человека, Леонида Андреева. Оба  писателя  верили в благородство, добро, красоту, хотя чаще писали о мрачном и трагическом.
« Красный гроб» Ходасевича ( ст-ие « 2-го ноября») и  « красный смех» Андреева из одноимённого рассказа писателя о войне  стали для меня символом дисгармонии мира, вселенского хаоса, который сумели почувствовать и воплотить в своём творчестве эти великие художники слова, обладающие даром провидения и тайнослышания.

НА   ПРОСТРАНСТВЕ   ВРЕМЕНИ.

Мне пристало общаться с теми,
кто не ведает сном ли, духом,
как мы здесь убиваем время,
что рождалось в крови и муках.

Разворошенным стало небо.
Мы – птенцы и своё лопочем
в ожидании грёз и хлеба
жало жизни точим да точим.

С наших яблонь зелёных листья
опадают вместе с рассветом,
не успевши своё осмыслить-
как попало лежат, валетом.

Время стало большой прорехой,
неразборчивы песнопенья,
накануне « красного смеха»*
забываем закон спасенья.

Все отжимки своей мокроты
забиваем в ящик под « нечто»,
а текущие «позолоты»
упираются в слово « вечность».

Отголоски стыда витают –
на сегодня им мало спроса,
только прошлое увлекает-
настоящее под вопросом.

Хорошо лишь , когда под вечер,
отодвинув пространство мига,
шевелить, как листает ветер,
бесконечную жизни книгу.

Примечание: «Красный смех» - название рассказа Л. Андреева. В тексте ст- ия  употребляется как  нарицательное наименование.
Зеркало переменВ.Ф.Ходасевич

  "ДАЙ  НАМ  РУКУ  В НЕПОГОДУ, ПОМОГИ В НЕМОЙ  БОРЬБЕ"
( О жизни и творчестве русского поэта Серебряного века В. Ф. Ходасевиче).

                                                             «В его трудах - осколки тех времён,
                                                               и явь, и сны, младенчество и старость,
                                                               родной души и духа перезвон,
                                                               и волей  упорядоченный хаос».



От автора.
Создавая эту работу, я не тешила себя мыслью, что она многим придётся по душе, откроет что-то новое и необычное, хотя стремилась рассказать о творчестве большого и мало кому  известного поэта Серебряного века Владислава Ходасевича довольно широко и с « ответвлениями»: открыть для читателей не только поэтическое наследие талантливейшего и в высшей степени самобытного и глубокого русского поэта 20 века, но и через его творческую жизнь показать интереснейшую эпоху и людей искусства, которые определяли « необщее выражение»  лица своего  времени (об этом подробно написано в книге воспоминаний В. Ходасевича « Некрополь»).
Интересным, достойным внимания  показалось мне и то, как годы величайших революционных потрясений отражались на судьбах людей творческих, которые оказались в водовороте бурных событий, какие впечатления, идеи , события питали их творчество, чем жила их душа в затянувшееся « непогодье», как преодолевали они свои сумеречные дни, ночи и целые годы, не теряя ни человеческого лица, ни достоинства русского поэта; сколько нужного и полезного сделали они во имя великой русской литературы.
Значащим для меня было не только восприятие творчества Ходасевича нашими современниками, но и критиками его эпохи. О работе одного из них, Г. П. Струве, рассказано подробнее.
Истинное  интеллектуальное удовольствие, много полезного , интересного и необычного открыла я для себя, всё более погружаясь в те не очень далёкие от нас времена.
Несомненно, что творчество поэта Ходасевича не могло не повлиять и на моё восприятие времени, жизни, людей, вызвало попытки сравнить два века русской культуры.
Эпиграф к тексту, а также два моих стихотворения написаны под впечатлением от творчества замечательного поэта.

БЕССМЕРТНИК.
              Посвящается В. Ф. Ходасевичу.

Хотя он вовсе не безвременник,
его  явленье иногда
в пылу  всеобщего цветения
тревожит поздние года.

Когда весна льняное кружево
ткёт по оврагам и лесам
и весь ты – тишина и слушанье,
к тебе всегда придёт он сам.

О чём-то тайно вопрошающий,
бесплотно лёгок, словно пух,
он на заброшенном пожарище
воспоминаний сладкий звук.

Нет, не зовите иммортелями
его собратьев  грустный ряд-
они незримыми метелями
над русской памятью пылят.

Средь травяного велеречия,
в ряду склонившихся берёз,
он поднял вверх сухие венчики
своих незримых миру слёз.

Он знак земного примирения,
он знает все свои права,
его уход, его рождение
скрывает буйная трава.



В. Ходасевич – тип русского поэта, который почти исчез в советские времена, когда узкая специализация людей литературы свидетельствовала не столько о глубине  постижения ими своей « специальности», сколько об общем бескультурье, ограничивающем  творческие возможности. В творческом наследии даже самых талантливых поэтов тех времён, за малыми исключениями, нет ни серьёзных  литературно – критических работ, ни прозы, ни драматургии, ни развёрнутых мемуаров, которые остались от дореволюционных поэтов.
« Духовность и сдержанность нерасторжимо сплавлены в творчестве В. Ходасевича. Этот сплав высоко ценили писатели прошлого, но в кругу литераторов начала 20 века с их тягой к непомерному, с их поспешным и часто невразумительным вдохновением он выглядел по меньшей мере необычным.  Литературная разнузданность  стала в те годы  едва ли не симптомом таланта, и это соответствие, осев в обывательском сознании, удержалось в нём  и  до наших дней». (Ю. Колкер).
Однажды Ходасевич сказал: « Из всех явлений мира я люблю только стихи, из всех людей – только поэтов». Действительно, кроме этого , он мало чем интересовался, но зато знал их основательно. Он писал как об известных мастерах – Пушкине, Лермонтове, Державине, так и об оставшихся незамеченными. Известна, например, его работа о поэтессе середины 19 века графине Евдокии Петровне Растопчиной, с которой был дружен М. Ю. Лермонтов, ценивший её стихи.
После смерти Ходасевича его творчество было на десятилетия забыто как на родине,
так и в эмиграции, где некогда его встречали с восторгом.
В последнее десятилетие творчество « литературного потомка Пушкина по тютчевской линии», как назвал его как – то В. Набоков, справедливо вернулось к читателю.
Сам Ходасевич боялся, что его язык сделается мёртвым, как латынь, « и я всегда буду для немногих, и то, если меня откопают». Всё- таки откопали нового старого великого русского поэта.
Хотя Пушкин допускал, что « поэзия должна быть глуповатой», но Ходасевич доказал, что поэзия может быть глуповатой, но поэт – дураком быть не может! То есть может, примеров тому мы знаем много, но не смеет!
Ходасевич – один из немногих, последний цвет, распустившийся под солнцем Пушкина. Один из последних, на ком ещё играет его прощальный луч, хранитель высокой, ныне отживающей традиции: относиться к поэзии как к своему духовному подвигу.
Стихи Ходасевича настолько своеобразны, что, как писал поэт и критик Адамович,  «под ними не нужна подпись».
В последнее время стихотворения поэта не только издавались, но и переосмысливались новыми литературными поколениями, уставшими от    «наносной метафорической мути» (выражение самого В. Ходасевича).
Входя ко мне, неси мечту,
Иль дьявольскую красоту,
Иль Бога, если сам ты Божий…
Тогда в его воле было определять, с чем именно приходят к нему, в мир его творчества гости-читатели.
Но сам он выходил и выходит на встречу с ними с мечтой и красотой, с Богом – немеркнущими и тёплыми ценностями, что так помогают жить в неуютности космоса.
Как-то с аристократической небрежностью Ходасевич бросил своим современникам:
Ни грубой славы, ни гонений
От современников не жду,
Но сам стригу кусты сирени
Вокруг террасы и в саду.

Живший в «дни громадных потрясений», он лучше других понял, что нет ничего ценнее в жизни, чем искусство, и им занимался всю жизнь. И искусство,  и культура занимали его больше, чем перестройка целого мира. В искусстве он находил смысл жизни, возможность порвать «тугую плеву дней».
Из всей ампирной (от Пушкина идущей) холодной ясности и строгости его поэзии у Ходасевича невероятное, фантастическое умение сотворить чудо преображения слова.
Все современники отмечали фирменные знаки его поэзии: кристально чистый пушкинский слог и тютчевское, космическое восприятие жизни, чистоту стиля, безупречно честное отношение к слову, отсутствие всего лишнего, декоративного, связь с благородной классической традицией.
Он был пророком в стихах, предсказав России надвигающуюся тьму. Он одним из первых понял, что нация, народ – это не гены, а образ жизни на земле. Этот уклад, образ жизни, культуру, достоинство русского поэта Ходасевич увёз с собой в эмиграцию:
России  - пасынок, а Польше
Не знаю сам, кто Польше я,
Но,  восемь томиков, не больше,
И в них вся родина моя.
Вам – под ярмо подставить выю
Иль жить в изгнании, в тоске.
А я с собой свою Россию
В дорожном увожу мешке.

В этих ёмких биографических строках –  истоки польского происхождения Ходасевича (по отцу), его понятие родины,  сознательный уход в эмиграцию не из страха перед новым порядком (он был ему неведом), а из нежелания  жить под ярмом. Духовно он всегда был и хотел оставаться свободным, недаром на его могиле под Парижем на могильном камне написано: « Свободен  всегда».
А Россия как духовная родина поэта была с ним всюду, её он увозит с собой в эмиграцию в дорожном мешке - это восемь томиков своего любимого Пушкина.
В тяжёлую минуту жизни он мог написать:

Свет промелькнул, занавеска взвилась,
Быстрая тень со стены сорвалась.
Счастлив, кто падает вниз головой-
Мир для него хоть на миг, а – иной.

А в другую минуту утверждал:

И каждый вам неслышный шёпот,
И каждый вам незримый свет
Обогащают смутный опыт
Психеи, падающей в бред.
Теперь себя я не увижу:
Старею, горблюсь, но коплю
Всё, что так нежно ненавижу
И так язвительно люблю.

Вот так он и вошёл в историю русской литературы как невероятной силы певец, так хорошо знакомый всякому русскому – нежной ненависти и язвительной любви к своей стране, к своей собственной счастливой и ужасной жизни.

« В  ЕГО  ТРУДАХ – ОСКОЛКИ  ТЕХ ВРЕМЁН…»
Если говорить о временах, осмысленных и описанных В. Ходасевичем, то начинать надо с 18 века, с его книги - биографии « Державин» (1931г.), сборника статей « О Пушкине»( Ходасевич был страстным пушкинистом) (1937г.), написанной перед смертью книге воспоминаний « Некрополь» (1939г.), где перед глазами читателей проходит целая галерея значительных поэтов и писателей Серебряного века, современников Ходасевича, определивших и основные идеи, и направления творчества , на мой взгляд, самого яркого и разнообразного века в истории русской литературы. Причём, об этих своих соратниках по творчеству поэт писал на редкость объективно и непредвзято, что , например, нельзя сказать о мемуарах того же Андрея Белого.
Создавая «Некрополь»,  Ходасевич позволяет себе переиначить известную фразу Пушкина: вместо не очень серьёзного «Нас возвышающий обман» употребляет выражение « Нас возвышающая правда». Один из главных принципов, на котором он строит своё повествование о замечательных людях своей эпохи, в оценке личности этих людей, заключается в следующем: « Замечательного человека надо учиться чтить и любить со всеми его слабостями и порой даже за самые эти слабости. Такой человек не нуждается в прикрасах. Он требует гораздо более трудного: полноты понимания».
Здесь, в « Некрополе» Ходасевича, мы встречаемся с Брюсовым, Гумилёвым, Белым, Блоком, Сологубом, Есениным, Горьким и некоторыми другими, менее известными, но памятными автору людьми, сыгравшими определённую роль в жизни поэта.
И, конечно, главными свидетелями не так давно ушедшей от нас эпохи были стихи самого поэта Ходасевича, правдивые, горькие и откровенные.
Если 19 век – это столпы , гиганты, на которые опиралась, на коих покоилась наша классическая литература, определившие язык , формы, настрой и дух  этой самой гуманной литературы в мире, то век 20-ый – век революционных преобразований в обществе , жизни, творчестве, вообще в искусстве и культуре- буквально пестрит именами и течениями, большими и малыми, которые росли ,как грибы после дождя, исчезали, преобразовывались, возникали в ином обличье, стараясь влиться в струю « новообразований» эпохи. Это было время возникновения очередной картины мира, освежённого светом революционных идей, надеждами на более гуманное и просветлённое общественное сознание.
Но благородные идеи и мысли гасли под напором революционной целесообразности, и лицо жизни и общества в то время  определяли отнюдь  не поэты и художники. « Рисовальщики», « документалисты» и философы жизни могли только запечатлевать и промысливать дальнейший путь человеческого сознания и порой дорогой ценой платить за свои озарения и пророчества.
В этом веке мир и вместе с ним литература менялись стремительно , и шесть лет разницы в возрасте , например, между Блоком и Ходасевичем значили по тем временам очень многое, порой определяя расцвет и закат почти целой эпохи.
В раннем своём творчестве Ходасевич закономерно попал под влияние идей символистов, но в дальнейшем своём поэтическом развитии остался в стороне от всех литературных направлений и течений, стал сам по себе, «всех станов не боец».
Вместе с Мариной Цветаевой, как он писал, « выйдя из символизма, ни к чему и ни к кому не примкнули, остались навек одинокими, «дикими».
Чувство безнадёжной чужеродности в мире и непринадлежности ни к какому лагерю выражено у Ходасевича  ярче, чем у кого- либо из его современников.
Он не заслонялся от реальности никакой групповой философией, смотрел на мир трезво, холодно и сурово. И оттого чувство сиротства, одиночества, отверженности владело им уже в 1907 году.
Кочевий скудных дети злые,
Мы руки греем у костра…
Молчит пустыня. В даль без звука
Колючий ветер гонит прах, -
И наших песен злая скука
Язвя кривится на губах.

И  ЯВЬ,  И  СНЫ,  МЛАДЕНЧЕСТВО  И  СТАРОСТЬ…
Слова в подзаголовке  в первую очередь  касаются поэтического творчества поэта. Его младенчество ( имеется в виду младенчество поэтическое) началось прежде всего со сборника стихов « Молодость»( это была пора позднего символизма).
Ранние стихи поэта позволяют говорить о том, что он прошёл выучку символиста В. Брюсова, который, не признавая поэтических озарений, считал, что вдохновение должно жёстко контролироваться знанием тайн мастерства, осознанным выбором и безупречным воплощением формы, ритма, рисунка стиха.
Юноша Ходасевич рос под настроением символизма. Но в литературе всегда стоял особняком.  В автобиографическом фрагменте « Младенчество»( 1933г.) он пишет, что « опоздал» к расцвету символизма, « опоздал родиться». Тогда как эстетика акмеизма с отражением реальной жизни , воспеванием её радостей, любви, мужественности осталась для поэта далёкой, а футуризм был решительно неприемлем.
Всё- таки из всех литературных направлений Ходасевичу, всегда тяготевшему к классической форме стиха, ближе всего  был символизм. И Андрей Белый, и Александр Блок говорили о ведомой им стихии. «Символизм и есть истинный реализм. Несомненно, если бы мы сегодня научились говорить о нереальных реальностях, самых реальных в действительности, то благодаря символистам», - говорил В. Ходасевич.
Несомненно, что символизм оставил свой отпечаток на ранних стихах поэта: встречались в них и банальности,  и романтические позы, воспевания роковых женщин и адских страстей:
И снова ровен стук сердец;
Кивнув, исчез недолгий пламень,
И понял я, что я – мертвец,
А ты лишь мой надгробный камень.

Первую свою книгу « Молодость» Ходасевич издал в 1908г. в издательстве « Гриф». Рецензию на эту первую свою книгу он запомнил на всю жизнь, даже выучил её наизусть. Начиналась она так: «Есть такая гнусная птица гриф. Питается она падалью. Недавно эта симпатичная птичка высидела новое тухлое яйцо».
Но в целом книга была встречена доброжелательно, хотя были в ней и подражательность, и почти эпигонство.
В сборнике « Счастливый домик» уже более явственно ощущается истинная манера письма Ходасевича, особенно интонационная. Рваная, рубленая ткань стиха предполагает то открытое неприятие, с которым поэт бросает в лицо времени эти слова. Отсюда и несколько ироническое, желчное звучание его стиха:
О, скука, тощий пёс, взывающий к луне!
Ты – ветер времени, свистящий в уши мне!
Впрочем, есть в « Счастливом домике» стихотворения и светлые, проникнутые чувством простоты и безмятежности существования. Эмблема книги- мирные божества домашнего очага. Ходасевич писал Г. Чулкову, что в « Счастливом домике» он « принял простое» и  малое» -  и ему « поклонился». Критик В. Вейдле отмечает в книге  « интимность тона, простоту реквизита, отказ от превыспренного словаря».
Первые книги Ходасевича « Молодость», « Счастливый домик» представляли собой странное соединение модернистской символики и классической лирики.
О милые! Пурпурный мотылёк
Над чашечкой невинной повилики,
Лилейный стан и звонкий ручеёк,-
Как ласковы, как тонки ваши лики!

Рядом с миром книжным,  «вымечтанным» существует и другой, не менее  милый сердцу поэта, - мир воспоминаний детства. Именно таким стихотворением под названием «Рай» завершается его « Счастливый домик». В нём тоска по детскому, игрушечному, рождественскому раю, где счастливому ребёнку привиделся во сне «ангел златокрылый».
Вот, открыл я магазин игрушек:
Ленты, куклы, маски, мишура...
Я заморских плюшевых зверушек
Завожу в витрине с раннего утра.

И с утра толпятся у окошка
Старички, старушки, детвора...
Весело - и грустно мне немножко:
День за днем, сегодня - как вчера.

Заяц лапкой бьет по барабану,
Бойко пляшут мыши впятером.
Этот мир любить не перестану,
Хорошо мне в сумраке земном!

Хлопья снега вьются за витриной
В жгучем свете желтых фонарей...
Зимний вечер, длинный, длинный, длинный!
Милый отблеск вечности моей!

Ночь настанет - магазин закрою,
Сосчитаю деньги (я ведь не спешу!)
И, накрыв игрушки легкой кисеею,
Все огни спокойно погашу.

Долгий день припомнив, спать улягусь мирно,
В колпаке заветном, - а в последнем сне
Сквозь узорный полог, в высоте сапфирной
Ангел златокрылый пусть приснится мне.

Декабрь 1913

К этому времени у Ходасевича появилось два кумира.  Он говорил: « Был Пушкин и был Блок. Всё остальное –  между».
Ходасевич начал печататься в 1905 году в журналах символистов, но только 3 – я книга « Путём зерна» принесла ему славу, выдвинула в число самых значительных мастеров своего времени. В. Вейдле заявлял: « Ходасевич как поэт выношен войною и рождён в дни революций». Эта формула критика была верна. Большой поэт рождался с большими событиями.
Сборник « Путём зерна» писался в революционные 1917- 1918годы.
« Поэзия не есть документ эпохи, но жива только та поэзия, которая близка к эпохе. Блок это понимал и недаром призывал слушать « музыку революции». Не в революции дело, а в музыке времени»,- утверждал  поэт.
О своей эпохе  писал и  Ходасевич. Рано появившиеся  у поэта предчувствия ожидающих Россию потрясений  побудили его с оптимизмом воспринять революцию. Он видел в ней возможность обновления народной и творческой жизни, верил в её гуманность и антимещанский пафос. Но его ожидания не сбылись. Скоро Ходасевич понял, как  затерзала, как погасила настоящую русскую литературу революция.
«Рождён в дни революции - стихотворением « Путём зерна». Поэзия Ходасевича сама свидетельствует об этом. В знаменитом стихотворении она обрела свой главный символ, восприняв его от вечной мудрости древних мистерий и евангельской притчи. И этот символ есть символ мистической смерти и нового рождения. В первый раз душа поэта с такой простотой объединяется со столь огромными реальностями, как его страна и её  народ; они объединяются в общем символе как идущие в этот год тем же путём смерти и чаемого воскресения – путём зерна».  (Бочаров  С. Г. «Памятник» Ходасевича).
Стихотворение, давшее название книге, - камертон всего сборника.

Проходит сеятель по ровным бороздам.
Отец его и дед по тем же шли путям.

Сверкает золотом в его руке зерно,
Но в землю черную оно упасть должно.

И там, где червь слепой прокладывает ход,
Оно в заветный срок умрет и прорастет.

Так и душа моя идет путем зерна:
Сойдя во мрак, умрет - и оживет она.

И ты, моя страна, и ты, ее народ,
Умрешь и оживешь, пройдя сквозь этот год,-

Затем, что мудрость нам единая дана:
Всему живущему идти путем зерна.

Евангельский образ зерна (« Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода» - Евангелие от Иоанна, 12: 24) становится под пером Ходасевича ещё и символом преемственности поколений, живой связи предков и потомков, и символом страны, и символом души поэта, и олицетворением судьбы  всего живого. Поэт достигает высокой притчевой простоты, лаконичности в абсолютной точности и  уместности
слова и цвета. Зерно – « золотое», земля – « чёрная», отчётливые краски обозначают два ценностных начала бытия. Создание такого стихотворения свидетельствует об осознании Ходасевичем  себя как поэта - пророка, наделённого  даром и правом говорить о главных истинах бытия.
Тема времени- одна из ключевых в книге Ходасевича. Человек – обитатель, насельник времени, которое образует его « среду обитания».
Как птица в воздухе, как рыба в океане,
Как скользкий червь в сырых пластах земли,
Как саламандра в пламени – так человек
Во времени.
« Дом».
С темой времени и человека в нём связано и одно из самых больших  и загадочных стихотворений поэта « 2-го ноября». В нём описывается первый день после октябрьских боёв 1917 года в Москве. Поэт пытается осмыслить происходящее: здесь и ощущение краха гармонии, поиски нового смысла и невозможность найти его. Его разум оглушён картиной в одночасье( говоря условно) разрушенного, веками созидаемого устойчивого миропорядка.
В  сюжетной основе текста – два незначительных внешне, но значимых для внутреннего осмысления происшествия, которые можно назвать символическими, прозревающими в какой-то мере будущее. Возвращаясь от знакомых, к которым ходил узнать, живы ли они, поэт видит в полуподвальном окне столяра, в  соответствии с духом новой эпохи раскрашивающего красной краской только что сделанный гроб(горькая ирония и невольное пророчество), видно, для одного из павших борцов за всеобщее счастье. Здесь же он видит мальчика, « лет четырёх бутуза», который сидит « среди Москвы, страдающей, растерзанной  и падшей», - и улыбается самому себе, своей тайной мысли, тихо зреющей под безбровым лбом. Единственно, кто выглядит счастливо и  умиротворённо в Москве 1917 года.
Незамутнённый детский мир, изначально и неосознанно устремлённый к радости и познанию мира равнозначен однобокому сознанию фанатика, ослеплённого придуманной им самим счастливой картины будущего, уже окроплённого слезами и кровью  многих жертв.
« Впервые в жизни, - говорит  Ходасевич, - ни «  Моцарт и Сальери», ни « Цыганы» в тот день моей не утолили жажды».
Да, вероятно, гений  самого Пушкина с его всезнанием жизни и людей был бы озадачен  и ошеломлён этой разверзшейся на глазах бездной, приоткрывающей будущее.
Второго ноября
Семь дней и семь ночей Москва металась
В огне, в бреду. Но грубый лекарь щедро
Пускал ей кровь - и обессилев, к утру
Восьмого дня она очнулась. Люди
Повыползли из каменных подвалов
На улицы. Так, переждав ненастье,
На задний двор, к широкой луже, крысы
Опасливой выходят вереницей
И прочь бегут, когда вблизи на камень
Последняя спадает с крыши капля...
К полудню стали собираться кучки.
Глазели на пробоины в домах,
На сбитые верхушки башен; молча
Толпились у дымящихся развалин
И на стенах следы скользнувших пуль
Считали. Длинные хвосты тянулись
У лавок. Проволок обрывки висли
Над улицами. Битое стекло
Хрустело под ногами. Желтым оком
Ноябрьское негреющее солнце
Смотрело вниз, на постаревших женщин
И на мужчин небритых. И не кровью,
Но горькой желчью пахло это утро.
А между тем уж из конца в конец.,
От Пресненской заставы до Рогожской
И с Балчуга в Лефортово, брели,
Теснясь на тротуарах, люди. Шли проведать
Родных, знакомых, близких: живы ль, нет ли?
Иные узелки несли под мышкой
С убогой снедью: так в былые годы
На кладбище москвич благочестивый
Ходил на Пасхе - красное яичко
Съесть на могиле брата или кума...
К моим друзьям в тот день пошел и я.
Узнал, что живы, целы, дети дома, -
Чего ж еще хотеть? Побрел домой.
По переулкам ветер, гость залетный,
Гонял сухую пыль, окурки, стружки.
Домов за пять от дома моего,
Сквозь мутное окошко, по привычке
Я заглянул в подвал, где мой знакомый
Живет столяр. Необычайным делом
Он занят был. На верстаке, вверх дном,
Лежал продолговатый, узкий ящик
С покатыми боками. Толстой кистью
Водил столяр по ящику, и доски
Под кистью багровели. Мой приятель
Заканчивал работу: красный гроб.
Я постучал в окно. Он обернулся.
И шляпу сняв, я поклонился низко
Петру Иванычу, его работе, гробу,
И всей земле, и небу, что в стекле
Лазурью отражалось. И столяр
Мне тоже покивал, пожал плечами
И указал на гроб. И я ушел.
А на дворе у нас, вокруг корзины
С плетеной дверцей, суетились дети,
Крича, толкаясь и тесня друг друга.
Сквозь редкие, поломанные прутья
Виднелись перья белые. Но вот--
Протяжно заскрипев, открылась дверца.
И пара голубей, плеща крылами,
Взвилась и закружилась: выше, выше,
Над тихою Плющихой, над рекой...
То падая, то подымаясь, птицы
Ныряли, точно белые ладьи
В дали морской. Вослед им дети
Свистали, хлопали в ладоши... Лишь один,
Лет четырех бутуз, в ушастой шапке,
Присел на камень, растопырил руки,
И вверх смотрел, и тихо улыбался.
Но, заглянув ему в глаза, я понял,
Что улыбается он самому себе,
Той непостижной мысли, что родится
Под выпуклым, еще безбровым лбом,
И слушает в себе биенье сердца,
Движенье соков, рост... Среди Москвы,
Страдающей, растерзанной и падшей,
Как идол маленький, сидел он, равнодушный,
С бессмысленной, священною улыбкой.
И мальчику я поклонился тоже.
Дома
Я выпил чаю, разобрал бумаги,
Что на столе скопились за неделю,
И сел работать. Но впервые в жизни,
Ни "Моцарт и Сальери", ни "Цыганы"
В тот день моей не утолили жажды.
1918

На пути исполнения программы жизни, намеченной в стихотворении « Путём зерна», поэт постоянно ощущает дисгармонию, ищет новый смысл ощущений и событий, их творческого воплощения, но не находит его. В это время Ходасевич уже зрелый мастер, выработавший свой поэтический язык, его взгляд на вещи, бесстрашно точный и мучительно пытающийся понять суть этих вещей и происходящих событий, остаётся интонационно сдержанным и по- своему ироничным. Меняется и форма стиха: он становится в основном сюжетным , часто с заключительным финалом, кардинально меняющим весь смысл стихотворения, выворачивающим его наизнанку. Таким образом, поэт, видимо, хочет показать непредсказуемость мира, его хрупкость и ненадёжность ( во времена  исторических разломов гармония кажется утраченной навеки).
В стихотворении « Обезьяна»  нарочито приземлённо описывается  эпизод, увиденный поэтом на улице: бесконечно долгий душный  летний день, шарманщик- серб и усталая печальная обезьяна,  рукопожатие которой и её проникающий в самые глубины души взгляд, необычайно  впечатлили поэта. В этом дружественном порыве обезьянки герой почувствовал  всеобъемлющее сиротство , сострадательное понимание и глубинное чувство братства всех живых существ на земле. Но как только его посетило ощущение единства и сокровенного, идущего из глубины веков бессловесного понимания двух страдающих живых существ- тут же, вопреки чувству любви и сострадания , начинается самое бесчеловечное,  что может произойти, это разрешается, вопреки здравому смыслу, лаконичной, почти телеграфной строкой:  «В тот день была объявлена война»; утверждение непреодолимой розни и дисгармонии в том мире, который только на миг показался « хором светил и волн морских, ветров и сфер».

Была жара. Леса горели. Нудно
Тянулось время. На соседней даче
Кричал петух. Я вышел за калитку.
Там, прислонясь к забору, на скамейке
Дремал бродячий серб, худой и черный.
Серебряный тяжелый крест висел
На груди полуголой. Капли пота
По ней катились. Выше, на заборе,
Сидела обезьяна в красной юбке
И пыльные листы сирени
Жевала жадно. Кожаный ошейник,
Оттянутый назад тяжелой цепью,
Давил ей горло. Серб, меня заслышав,
Очнулся, вытер пот и попросил, чтоб дал я
Воды ему. Но чуть ее пригубив -
Не холодна ли, - блюдце на скамейку
Поставил он, и тотчас обезьяна,
Макая пальцы в воду, ухватила
Двумя руками блюдце.
Она пила, на четвереньках стоя,
Локтями опираясь на скамью.
Досок почти касался подбородок,
Над теменем лысеющим спина
Высоко выгибалась. Так, должно быть,
Стоял когда-то Дарий, припадая
К дорожной луже, в день, когда бежал он
Пред мощною фалангой Александра.
Всю воду выпив, обезьяна блюдце
Долой смахнула со скамьи, привстала
И - этот миг забуду ли когда? -
Мне черную, мозолистую руку,
Еще прохладную от влаги, протянула...
Я руки жал красавицам, поэтам,
Вождям народа - ни одна рука
Такого благородства очертаний
Не заключала! Ни одна рука
Моей руки так братски не коснулась!
И видит Бог, никто в мои глаза
Не заглянул так мудро и глубоко,
Воистину - до дна души моей.
Глубокой древности сладчайшие преданья
Тот нищий зверь мне в сердце оживил,
И в этот миг мне жизнь явилась полной,
И мнилось - хор светил и волн морских,
Ветров и сфер мне музыкой органной
Ворвался в уши, загремел, как прежде,
В иные, незапамятные дни.
И серб ушел, постукивая в бубен.
Присев ему на левое плечо,
Покачивалась мерно обезьяна,
Как на слоне индийский магараджа.
Огромное малиновое солнце,
Лишенное лучей,
В опаловом дыму висело. Изливался
Безгромный зной на чахлую пшеницу.
В тот день была объявлена война.
1919

Тема страшного мира приобретает у Ходасевича  жуткую предметность,
однако пишет он  теперь отнюдь не об обыденном и повседневном. Образы сквозят страшной двойственностью, метафизической иронией.
В Петровском парке.
Висел он, не качаясь,
На узком ремешке.
Свалившаяся шляпа
Чернела на песке.
В ладонь впивались ногти
На стиснутой руке.
А солнце восходило,
Стремя к полудню бег,
И перед этим солнцем,
Не опуская век,
Был высоко приподнят
На воздух человек.
И зорко, зорко, зорко
Смотрел он на восток.
Внизу столпились люди
В притихнувший кружок.
И был почти невидим
Тот узкий ремешок.
1916

Самоубийство предстаёт неприглядным и ужасающим событием, агонией, остановившейся в ногтях, которые впились в ладонь. И одновременно эта физическая агония перерастает в агонию метафизическую, в последний порыв- устремление к солнцу, к востоку, о сакральной христологической символике которых помнит поэт. Это некое квазивознесение, левитация над миром  повседневности: люди остались внизу, и словно бы некая сверхъестественная  сила, а не чуть различимый ремешок удерживают мертвеца над ними. Невольно вспоминается пушкинское : « И от судеб защиты нет».  Но у Ходасевича своя философия, проявляющаяся во многих его стихотворениях: смерть - освобождение, смерть - сон, даже смерть - милость. Страшный мир у поэта не мистическая гримаса зла, а неизбывная реальность.
Четвёртая книга Ходасевича « Тяжёлая лира» (1922г.) была последним  поэтическим сборником, изданным в советской России до эмиграции. В сборнике « Путём зерна» возник, в « Тяжёлой лире» находил раскрытие образ сквозного бытия, льющегося потоком ( здесь Ходасевич очень близок к Тютчеву), просвечивающего  планами- за первым реальным-  дальнейшими смысловыми. Самый тип образа - из достояния символизма с его девизом: «от реального к реальнейшему» ( С. Г. Бочаров).
Знаменательно заглавие сборника. Обветшавший, утративший смысловую весомость поэтизм « лира», метафора стихотворства, у Ходасевича вновь приобретает вес: лира материальна, она « тяжёлая». Ходасевич провозглашает себя преемником и хранителем высокой поэтической традиции в эпоху надлома поэзии и культуры, утраты живой связи с прошлым, и нести  эту неподъёмную ношу воистину тяжело. В этой ипостаси поэт подобен Сизифу, с огромными усилиями вкатывающему в гору огромный камень, который почти на самой вершине вырывается из его уставших рук и катится вниз . Снова принимается Сизиф за работу. Вспоминается « Миф о Сизифе» А. Камю, экзистенциальная сущность  происходящего. Лира « тяжёлая», потому что она настоящая,  потому что в руках поэта она – высокое и славное бремя, нести которое нелегко.
Как прямая поэтическая декларация Ходасевичем своей роли хранителя русской поэтической традиции написано стихотворение, в котором автор утверждал свою укоренённость в русской культуре и соотносил собственную няню, пусть и не рассказывавшую сказок, с пушкинской Ариной Родионовной:
* * *
Не матерью, но тульскою крестьянкой
Еленой Кузиной я выкормлен. Она
Свивальники мне грела над лежанкой,
Крестила на ночь от дурного сна.
Она не знала сказок и не пела,
Зато всегда хранила для меня
В заветном сундуке, обитом жестью белой,
То пряник вяземский, то мятного коня.
Она меня молитвам не учила,
Но отдала мне безраздельно всё:
И материнство горькое свое,
И просто всё, что дорого ей было.
Лишь раз, когда упал я из окна,
Но встал живой (как помню этот день я!),
Грошовую свечу за чудное спасенье
У Иверской поставила она.
И вот, Россия, "громкая держава",
Ее сосцы губами теребя,
Я высосал мучительное право
Тебя любить и проклинать тебя.
В том честном подвиге, в том счастье песнопений,
Которому служу я каждый миг,
Учитель мой – твой чудотворный гений,
И поприще – волшебный твой язык.
И пред твоими слабыми сынами
Еще порой гордиться я могу,
Что сей язык, завещанный веками,
Любовней и ревнивей берегу...
Года бегут. Грядущего не надо,
Минувшее в душе пережжено,
Но тайная жива еще отрада,
Что есть и мне прибежище одно:
Там, где на сердце, съеденном червями,
Любовь ко мне нетленно затая,
Спит рядом с царскими, ходынскими гостями
Елена Кузина, кормилица моя.
1917-1922
В « Тяжёлой лире» осязаемо - предметная и неприглядная обыденность контрастирует и сопрягается с пророческим визионерством, с грандиозными, космическими образами. Такова  « Баллада».

Сижу, освещаемый сверху,
Я в комнате круглой моей.
Смотрю в штукатурное небо
На солнце в шестнадцать свечей.
Кругом – освещенные тоже,
И стулья, и стол, и кровать.
Сижу – и в смущенье не знаю,
Куда бы мне руки девать.
Морозные белые пальмы
На стеклах беззвучно цветут.
Часы с металлическим шумом
В жилетном кармане идут.
О, косная, нищая скудость
Безвыходной жизни моей!
Кому мне поведать, как жалко
Себя и всех этих вещей?
И я начинаю качаться,
Колени обнявши свои,
И вдруг начинаю стихами
С собой говорить в забытьи.
Бессвязные, страстные речи!
Нельзя в них понять ничего,
Но звуки правдивее смысла,
И слово сильнее всего.
И музыка, музыка, музыка
Вплетается в пенье мое,
И узкое, узкое, узкое
Пронзает меня лезвиё.
Я сам над собой вырастаю,
Над мертвым встаю бытием,
Стопами в подземное пламя,
В текучие звезды челом.
И вижу большими глазами –
Глазами, быть может, змеи. –
Как пению дикому внемлют
Несчастные вещи мои.
И в плавный, вращательный танец
Вся комната мерно идет,
И кто-то тяжелую лиру
Мне в руки сквозь ветер дает.
И нет штукатурного неба
И солнца в шестнадцать свечей:
На гладкие черные скалы
Стопы опирает – Орфей.
1921

Но демиургический дар, соотносящий поэта с Господом, оттенены у Ходасевича, помнящего об иллюзорной природе создаваемого стихотворцем мира. В своих озарениях он всегда трезв, суров, непреклонен и горько печален. У него нет ни тени
мистического, чудесного, заманчиво тайного. Всё подчинено чёткой, в некоторых случаях даже по - библейски  аскетичной, с примесью разочарования и напрасных надежд логике и стиха, и своего времени.
Горит звезда, дрожит эфир,
Таится ночь в пролеты арок.
Как не любить весь этот мир,
Невероятный Твой подарок?
Ты дал мне пять неверных чувств,
Ты дал мне время и пространство,
Играет в мареве искусств
Моей души непостоянство.
И я творю из ничего
Твои моря, пустыни, горы,
Всю славу солнца Твоего,
Так ослепляющего взоры.
И разрушаю вдруг шутя
Всю эту пышную нелепость,
Как рушит малое дитя
Из карт построенную крепость.

Зрелый Ходасевич смотрит на вещи  словно сверху, во всяком случае- извне. Безнадёжно чужой в этом мире, он и не желает в него вписываться. В стихотворении «В заседании» (1921г.) лирический герой пытается заснуть, чтобы снова увидеть в Петровском-Разумовском (там прошло детство поэта) «пар над зеркалом пруда», - хотя бы во сне встретиться с ушедшим миром. В этом стихотворении он близок М. Лермонтову, его стихотворению «Как часто пёстрою толпою окружён…», в котором преследующая поэта дисгармония чуждого мира находит выход в своеобразном сне-мечте о счастливых днях детства в Тарханах.
В заседании
Грубой жизнью оглушенный,
Нестерпимо уязвленный,
Опускаю веки я -
И дремлю, чтоб легче минул,
Чтобы как отлив отхлынул
Шум земного бытия.
Лучше спать, чем слушать речи
Злобной жизни человечьей,
Малых правд пустую прю.
Все я знаю, все я вижу -
Лучше сном к себе приближу
Неизвестную зарю.
А уж если сны приснятся,
То пускай в них повторятся
Детства давние года:
Снег на дворике московском
Иль - в Петровском-Разумовском
Пар над зеркалом пруда.
1921

В эмигрантской среде Ходасевич долгое время ощущал себя таким же чужаком, как на оставленной родине. Тем не менее он постоянно в работе по сохранению и умножению богатейшего литературного наследия прошлого и настоящего России: работает с молодыми поэтами эмиграции в роли критика , пишет статьи о литературе русского зарубежья, составляет книгу мемуаров « Некрополь», без которой, как утверждают специалисты, были бы затруднены исследования русской литературы Серебряного века.
Вот что говорил Ходасевич об эмигрантской поэзии: « Сегодняшнее положение поэзии тяжко. Конечно, поэзия и есть восторг. Здесь же у нас восторга мало, потому что нет действия. Молодая эмигрантская поэзия всё жалуется на скуку – это потому, что она не дома, живёт в чужом месте, она очутилась вне пространства – а потому и вне времени. Дело эмигрантской поэзии по внешности очень неблагодарное, потому что кажется консервативным. Большевики стремятся к изничтожению духовного строя, присущего русской литературе. Задача эмигрантской литературы- сохранить этот строй. Эта задача столь же литературная, как и политическая. Требовать, чтобы эмигрантские поэты писали  стихи на политические темы, - конечно, вздор. Но должно требовать, чтобы их творчество имело русское лицо. Нерусской поэзии нет и не будет места ни в русской литературе, ни в самой будущей России. Роль эмигрантской литературы- соединить прежнее с будущим. Надо, чтобы наше поэтическое прошлое стало нашим настоящим и – в новой форме- будущим».
Так мог рассуждать только истинный поэт и патриот своей родины.
Тема « сумерек» Европы, пережившей крушение цивилизации, создававшейся веками, а вслед за этим- агрессию пошлости и обезличенности, главенствует в поэзии Ходасевича эмигрантского периода. Стихи « Европейской ночи», последнего сборника стихов поэта, окрашены в мрачные тона, в них господствует даже не проза, а низ и подполье жизни. Ходасевич пытается проникнуть в « чужую жизнь», жизнь  «маленького человека» Европы, но глухая стена непонимания, символизирующая не социальную, а  общую бессмысленность  жизни отторгает поэта. « Европейская ночь» - опыт дыхания в безвоздушном пространстве, стихи, написанные уже без расчёта на аудиторию, на отклик, на сотворчество. Это было для Ходасевича тем более невыносимо, что из России он уезжал признанным поэтом, и признание пришло к нему с опозданием, как раз накануне отъезда. Уезжал в зените славы, твёрдо надеясь вернуться, но уже через год понял, что возвращаться будет некуда. Это ощущение лучше всего передано Мариной Цветаевой: «… можно ли вернуться в дом, который – срыт?»
Вот это положение между двумя жерновами, между Сциллой и Харибдой своего времени  болезненно отзывалось в душе поэта, рождая настроения безысходности, безвыходности жизни и творчества.
В голодной и нищей России - в её живой литературной среде -  была музыка. Здесь, в Европе, музыки не было. В Европе царила ночь. Пошлость, разочарование  и отчаяние были ещё очевиднее. Если в России пусть на какое-то время могло померщиться, что « небо будущим беременно», то в Европе надежд никаких не было – полный мрак , в котором речь звучит без отклика, сама по себе.
Муза Ходасевича сочувствует всем несчастным, обездоленным, обречённым – он и сам один из них.
В стихах « Европейской ночи» не случайно появляется слепой, на бельмах которого отражается « всё, чего не видит он». Слепота- ключевой образ цикла: людям не дано  понять, почувствовать, просто увидеть то, что только и составляет для поэта единственную реальность .Люди несчастны, но слепы и не видят степени своего расчеловечивания. Иногда  поэт делает отчаянные  попытки вернуть им истинный взгляд на вещи, но со стороны всё это выглядит по меньшей мере странным и не принимается ни сердцем, ни рассудком людей, зацикленных своим узким пространством личной  жизни и не желающих ничего другого.
Слепой
Палкой щупая дорогу,
Бродит наугад слепой,
Осторожно ставит ногу
И бормочет сам с собой.
А на бельмах у слепого
Целый мир отображен:
Дом, лужок, забор, корова,
Клочья неба голубого -
Все, чего не видит он.
1923

* * *
Жив Бог! Умен, а не заумен,
Хожу среди своих стихов,
Как непоблажливый игумен
Среди смиренных чернецов.
Пасу послушливое стадо
Я процветающим жезлом.
Ключи таинственного сада
Звенят на поясе моем.
Я – чающий и говорящий.
Заумно, может быть, поет
Лишь ангел, Богу предстоящий, –
Да Бога не узревший скот
Мычит заумно и ревет.
А я – не ангел осиянный,
Не лютый змий, не глупый бык.
Люблю из рода в род мне данный
Мой человеческий язык:
Его суровую свободу,
Его извилистый закон...
О, если б мой предсмертный стон
Облечь в отчетливую оду!
1923

Бедные рифмы
Всю неделю над мелкой поживой
Задыхаться, тощать и дрожать,
По субботам с женой некрасивой
Над бокалом, обнявшись, дремать,
В воскресенье на чахлую траву
Ехать в поезде, плед разложить,
И опять задремать, и забаву
Каждый раз в этом всем находить,
И обратно тащить на квартиру
Этот плед, и жену, и пиджак,
И ни разу по пледу и миру
Кулаком не ударить вот так, –
О, в таком непреложном законе,
В заповедном смиренье таком
Пузырьки только могут в сифоне,
Вверх и вверх, пузырек с пузырьком
1926

* * *
Весенний лепет не разнежит
Сурово стиснутых стихов.
Я полюбил железный скрежет
Какофонических миров.
В зиянии разверстых гласных
Дышу легко и вольно я.
Мне чудится в толпе согласных –
Льдин взгроможденных толчея.
Мне мил – из оловянной тучи
Удар изломанной стрелы,
Люблю певучий и визгучий
Лязг электрической пилы.
И в этой жизни мне дороже
Всех гармонических красот –
Дрожь, пробежавшая по коже,
Иль ужаса холодный пот,
Иль сон, где, некогда единый, –
Взрываясь, разлетаюсь я,
Как грязь, рaзбpызгaннaя шиной
По чуждым сферам бытия.
1923

Чувствуя вину перед всем миром, лирический герой Ходасевича остаётся до конца верным себе и своему дару, возвышающему и унижающему его одновременно.
«Но кто хоть раз был смешан с прахом,
Не сложит песни золотой».
«Горгона».
В 1923 году Ходасевич пишет пророческое стихотворение « Встаю расслабленный с постели…»- о том, как сквозь его сознание  всю ночь летят « колючих радио лучи». В хаосе тёмных видений он ловит предвестие гибели всеевропейской, а, может быть, и мировой катастрофы. Но те, кому эта катастрофа грозит, сами не знают, в какой тупик летит их жизнь:
О, если бы вы знали сами,
Европы тёмные сыны,
Какими вы ещё лучами
Неощутимо пронзены!

* * *
Встаю расслабленный с постели.
Не с Богом бился я в ночи, –
Но тайно сквозь меня летели
Колючих радио лучи.
И мнится: где-то в теле живы,
Бегут по жилам до сих пор
Москвы бунтарские призывы
И бирж всесветный разговор.
Незаглушимо и сумбурно
Пересеклись в моей тиши
Ночные голоса Мельбурна
С ночными знаньями души.
И чьи-то имена и цифры
Вонзаются в разъятый мозг,
Врываются в глухие шифры
Разряды океанских гроз.
Хожу – и в ужасе внимаю
Шум, не внимаемый никем.
Руками уши зажимаю –
Всё тот же звук! А между тем...
О, если бы вы знали сами,
Европы темные сыны,
Какими вы еще лучами
Неощутимо пронзены!
5—10 февраля 1923 Saarow

Интересны критические работы современников Ходасевича о его творчестве. Об одной из них, написанной в1927 году поэтом, литературным критиком, литературоведом, переводчиком  Г.П. Струве, хотелось бы рассказать подробнее. Название этой работы « Тихий ад» в какой-то мере говорит само за себя. Критик пытается объяснить читателям мотив разлада души и тела в творчестве поэта. У меня нет возможности анализировать эту работу целиком да этого, пожалуй, и не требуется, т. к. вся она почти полностью до крайности  субъективна и направлена в основном не на творчество Ходасевича,  а на его личность.
Сказав в начале несколько дежурных слов о  поэтическом мастерстве этого большого поэта, без лишних проволочек критик подбирается к главному.
По мнению господина Струве, мотив разлада души и тела поэта приводит к ничтожности и гибели их носителя. Критик считает, что из этого разлада, раздвоенности возникает сознание никчемности  мира и человека, презрение к тому и другому. « Жизнь скучна, а человек ничтожен - на все лады повторяет Ходасевич».
Струве не чувствует или даже не хочет задуматься над трагедией поэта, который  с упорством бойца (только одно это заставляет проникнуться к нему уважением) отстаивает своё право быть в этом мире и успеть сказать людям своё слово о нём.
Я сознательно не привожу здесь цитаты из стихотворений поэта, т. к. довольно подробный анализ творчества Ходасевича  был дан выше.  Каждый, кому это интересно, может к нему возвратиться.
Почти все поистине героические попытки поэта преодолеть дисгармонию и хаос окружающего мира, отражающиеся в его духовном сознании, были обречены на неудачу. И, действительно, препятствия, которые  пытался одолеть поэт, под силу разве что Богу, а не простому смертному. Не зря в анализе я сравниваю поэта с Сизифом.
Критик  не скрывает своей неприязни к поэту, обвиняет его в нарциссизме, человеконенавистничестве, гордыне, мнимом всезнании,  причём прибегает при этом к самым дешёвым и банальным приёмам, произвольно выдёргивая строчки из разных стихотворений поэта, на разные темы, обобщая то, что не годится для обобщения, приводя всё  «награбленное» нечестным путём к единому знаменателю, подтверждая « истины» только не Ходасевича, а свои собственные.
Судите сами: « Люди для него « бесы юркие», жизнь человеческая – « блистательная кутерьма», « дурные сны», « серенькая ночка», « тихий ад», в котором душе ничего не надо». Между тем , во многих своих стихотворениях поэт сочувствует людям, мы помним его строчки « Люблю людей, люблю природу…»С каким бережным вниманием описывает Ходасевич в « Некрополе»
тех людей, которые встретились ему на жизненном пути. Об этом я  тоже говорила  в первой части текста. Ходасевич как человек и поэт любит людей , жизнь, мир, но  само обличье, в котором они являются ему, для поэта часто несносны. Недаром в его стихах так много « снов», в которых он находит разумный, осмысленный, добрый мир, а не хаос дисгармонии, пошлости и уродства. Будучи порой требователен и суров к миру и людям, поэт не щадит и самого себя. Возьмите хотя бы его стихотворение « Перед зеркалом», которое считается  самым беспощадным  автопортретом  человека, утратившего цельность  и внутреннюю гармонию. И если поэт осознаёт это, значит, его душа жива, ей просто не хватает свободного дыхания, чтобы воспарить над  пошлым, равнодушным и корыстным бытием.
Горькую и откровенную исповедь поэта перед миром, людьми, самим собой Струве именует «распадом», « тлением», « разложением».
« В его « Европейской ночи» все основные темы Ходасевича получают предельное воплощение и заострение. Если раньше мы видели раздвоение « Я» поэта, теперь это « Я»- по крайней мере в мечтах поэта - раздробляется на множество частиц. Поэтому в этой жизни « дороже всех гармонических красот»-
Дрожь, пробежавшая по коже,
Иль ужаса холодный пот,
Иль сон , где некогда единый,
Взрываясь , разлетаюсь я,
Как грязь, разбрызганная шиной,
По чуждым сферам бытия.

Отсюда недалеко до того, чтобы воскликнуть - может быть, с затаённым ужасом, с болью - что « Я» вообще нет.»
И вот уже совсем невообразимое и насквозь лживое обвинение поэта в том, что для него мучительно больно:  будто бы  эти страдания  доставляют ему удовольствие:
«Поэзия « Европейской ночи»- страшная и жуткая- это подлинная поэзия разложения,  распада, тления. Поэт клеймит пошлость мира, но вместе с тем, с каким сладострастием в ней купается. Он вожделеет распада, ибо путь распада, тления- это путь к духу. В тлении он черпает вдохновение.»
Ну откуда, из каких источников вдохновенный вот этой самой пошлостью черпает свои «откровения» самозабвенный критик? А слова-то какие: « сладострастие», «вожделеет». Они-то поэту, стоящему на краю бездны, совсем не свойственны. Вероятно, увлечённый    «погоней» критик выуживает  их из своего собственного пошлого и  поверхностного  опыта жизни.
В итоге « беспристрастный» анализ под пером бойкого автора превращается в безжалостную инвективу, обличительную речь, где все « доказательства» только «против»  и ни одного « за.»
И куда же , по мнению всезнающего критика, двигаться оболганному и несчастному поэту дальше? Оказывается, выход из тупика, в который поэт сам себя и загнал, есть: это предложение сбросить « личину низкую и ехидную» и взглянуть на мир « иными глазами». Вот так просто всё оказывается,  как в сказке, « По щучьему велению- по моему хотению». А в доказательство своим доводам, чтобы не быть в одиночестве
« праведный» критик приводит банальнейшие слова поэта средней руки  Н. Гумилёва, у которого тоже, оказывается, был подобный душевный тупик, но, к счастью, кратковременный, из которого он благополучно выбрался.
Ну а что же всё- таки декларирует Струве вкупе с Гумилёвым? « Только тот поэт, кто любит мир и верит в Бога». Да кто же спорит? Эти слова вовсе не противоречат правде Ходасевича. Но сколько раз мы это уже слышали?
Марина Сагитовна ШамсутдиноваКульт соломьяной стрихи и важких чобит
Сегодня ночью приснились похороны Юрия Григорьевича Каплана - киевского поэта, мастера, чью студию «Третьи ворота» я посещала в Киеве в 2000 годы. Убили Каплана давно,в 2009 году его забила ногами алчная домработница и ее хахаль из-за горстки золотых цепочек и чего-то из одежды. Такая вот страшная насильственная смерть… А сегодня в моём сне он снова умер и огромная толпа его хоронила…
Может быть сегодня - это была его биологическая смерть, не насильственная и тогда, Юрий Григорьевич вместе с нами пережил бы весь этот шабаш ведьм и русалок, увидел бы всё своими глазами и успел бы перед смертью передать свой титул Председателя земного шара – преемнику.
Справные мещанеНа дне!
На самом дне просмоленного и вонючего бака,
лежали сотня книг,верхняя бросилась в глаза,
про основы современной физики и далее что то
поэтическое!
Лысый с кудряшками по бокам похожий на Владимира Ульянова,
отец потолстевшего Артёма изрёк вместо приветствия:
-Что Лёнь,проверяешь хозяйство?
-Да вот тебя увидел,решил подойти и по привычке заглянул
в кормушку ущербных!
Мы улыбнулись и разошлись,он видимо домой,а я в магазин,
где сигареты дешевле на 9%...
Купил три пачки,долго стоял под струёй охлаждающего устройства,
слушая время от времени слова продавщицы:
-Закрывайте лучше дверь,у нас рефрижератор,тьфу ты забыл,
а вспомнил,кондиционер!
Мужчина посетитель,или покупатель,попросил освободить место
у стеклянного шкафа с крепкими газированными напитками,
то есть охлаждённым пивом!
Вышел на крыльцо,на парапете валяется мужчина и пустая
бутылка от вина рядом,я с крыльца глянул на него,
в руке у него дымится тонкая сигарета!
-Привычная поза-подумал я и ушёл во двор!
На нашем пятачке жарят шашлыки компания знакомых!
Денису 34 справляют!
Я видя рядом его престарелую даму с краешками пяти соток
в нагрудном кармане,посоветовал сходить к сиротам,
и добыть девицу лет 18 ти,получить её квартиру причитающуюся
государством,заделать ей ребёнка и опять к маме и престарелой даме
вернуться,а квартиру оставить ребёнку!
Я краем глаза увидел как недовольно поморщилась престарелая дама!
-А зачем ей молодой бобыль,у самой сын взрослый,скоро в армию пойдёт!
Тут Вовка взял со стола кусок шашлыка и сказал:
-На батя,попробуй как я приготовил!
Я было отнекивался,да и не пью!
Взял кусок,никуда макать не стал,открыл подъезд,зашёл домой
и жене предложил,а она не хочет,так сын же приготовил!
Съела кусочек без хлеба,я доел с хлебом,
кусок маринованный огромным показался и я напал на песочное печенье
в виде сердца,но с дырочкой внутри,поди для крема,но без него!
По пил чаю и с сигаретами ушёл писать черновик!
А вдруг пригодится?
В магазине много новых чаёв появилось,думаю попробовать пить зелёный,
а то с эуфиллина туговато однако по утрам!
Посочувствовал авторам выброшенных книг,а тут зашёл к номинированным
и тоже им посочувствовал!
Что нельзя скупку книг организовать,чтобы на помойку не выбрасывали?
Маловато будет таких мест,где книга в почёте,в интернете то не читают,
типа музыку и видео подавай!
Наверное комиксы придётся писать вместо просто текстов умирающего
ремесла от искусства!
Вот такая вам зарисовка по ходу быта!
Справные мещанеАллегория!
0
Классики как пассики,растянул резину,
приходили стасики,прямо на вагину,
всё стирали ластики,к новому почину,
где не злые барсики,нюхали мужчину!

Он скакал уверено,миновал ложбину,
классиков не мерено,а ему б в кабину,
и мягкое сидение,да тёплые подушки,
но одно хождение,классики как тушки!

Перевёртыш ветренный,в корзину,
ну что заветренный,его на бобину,
хоть бы что попало,хоть балерину,
того добра валом,как под лосину!

Руку не запустишь,бельё пляжное,
а если упустишь,то её вальяжное,
или мимо спустишь,то гаражное,
и на постой не пустишь,дряжное!
                          1
Никакого прения,рядом нет подружки,
и всё его сомнения,духи и лягушки,
где все убеждения,как на шее сушки,
съел под подтверждение и игрушки!

Слишком много гения,у пивнушки,
и с собой борения,так у кукушки,
к чёрту наваждения,да побирушки,
в пылу вдохновения,есть ватрушки!

И в виде напыления, самой дужки,
а много самомнения,у верхушки,
как моления,у шальной избушки,
тут без поражения,нету стружки!

От ума брожения,черти и братушки,
Сума от прощения,как от закидушки,
до белого каления,все завитушки,
ну а от пленения,милые зверушки!

Мысли его кольчатые,да мушки,
шестерни игольчатые,да краюшки,
кикиморы дольчатые,у старушки,
казаки угольчатые и чуть юшки!

Скачет он по классикам,самый лучший,
и доволен лазиком,прополз худший,
где китом барасиком,как от падучей,
и от всей породы,да вполне сучьей!
                               2
Неуместно в плавку,что опять сгорит,
лучше пустить в хавку,хоть и вредит,
ну а кто нашёл булавку,тот и следит,
и требует прибавку,да чем то грозит!

А кто выбил ставку,тот сам вожжит,
пустил на затраку,а теперь визжит,
дескать переплавку,и он распушит,
но где достать оправку,он решит!

Дайте в руки справку и он победит,
старого в отставку,тот что пуржит,
требует прибавку,и всё брюзжит,
классики на лавку,вновь ворошит!

А не должен главку,а он дерзит,
натравил вон шавку,а та грозит,
что спилит дубравку,тем форсит,
придумали давку,как гайморит!
                           3
Когда не хочешь прямо говорить,
говори им стихами своими красиво,
ну а если не умеешь их сам творить
гундось надоедливо и даже сопливо!

Не обязательно брить лысину свою,
оставь себе на голове хоть ворсину,
я тихим ветерком вам на неё на пою,
или заставлю по лаять,вашу псину!

Долго,очень долго,в классики играл,
Возникла река Волга,а он скакал,
Словно от уролога,с рецептом поспешал,
обозвал эколога и всё другим внушал!
                              4
Не ходите по воду,не отпускайте повода,
не сдыхайте с голоду,не страшитесь холода,
зелено да молодо,наушники от провода,
не давайте повода,чинушам от города!
Справные мещанеНавеяло соседством и блужданиями!
По сути заявленного,от писаки отъявленного,
леса по реке сплавленного и на делянке оставленного,
для бригадира подставленного под сердитые говорки,
от желания изъявленного,где местные творили царьки!
                              0
Даже если болен,к мигу заготовлен,
чутко подготовлен,средь вершин и штолен,
суп был пересолен,но то не обездолен,
даже Питер Болен переделать волен,
пока не уволен,или друзьями споен!

Но я пока спокоен,быт мой так устроен,
как бит перестроен,чужими застроен,
или ладно скроен,хотя он опоен,
средь кочек и убоин,словно бык подоен,
значит он достоин,или просто воин!,
                             1

-Вот от вашей рецензии пыхнуло сразу,
знать кто то в родне приблизился,
как в претензии подцепил заразу,
и как в полёте снизился,-Домой,на базу!

Из влияния духов с движением,
попробую стишок тиснуть на матрицу!
С улыбкой к вам и уважением,
без настоев лишь чистую лакрицу!

И вы попробуйте на предложенный
смысл и рифму фугас заложенный,
посмотрим как получится сложенный,
да на мысли шальные умноженный!
                               2
Среди постов и штолен,с блогами внутри,
текст был приготовлен,Эдит не сотри,
где я стихами строен,только посмотри,
Тройкой обустроен,значит то на три!

Мне по нраву двойка,смысл перевернуть,
ну,а к ней попойка,чтобы два вернуть,
Подпевает Сойка,её не турнуть,
на закуску слойка,без вашего:-Курнуть!

Рядом мечет бойко,а её не сдуть,
как соседка Зойка,под желанье Ртуть!
и вот рядом койка,но а это суть,
эх,ветреная стойка,запах пот и жуть!
                              3
При игре со смыслом,не попутать ноты,
вместе с коромыслом,не промокнут боты,
пресное то с кислым и в пределах квоты,
плохо когда вислым,не вползает в соты!

Был червяк безродным почвой занесённый,
оказался годным,знать не обделённый,
маршем шёл походным,тоже утомлённый,
но под душем водным,оказался конный!

Маршал сам Будённый,со Шкуро братался,
а наш труд подённый,не оплатить старался,
метр всего квадратный,а хотел погонный,
и не важно статный,под разговор вагонный!

Стук колёс набатный силу давал духу,
выстрел безоткатный,тяжко бил по уху,
салют троекратный растревожил муху,
труд с грехами ратный не по уму главбуху!
                                   4
Весело приятный,чтец читал стихи,
про гавно и пятна,да прочие грехи,
что то там невнятно,про кол от сохи,
только бы не матно,вам про катяхи!

Трудно мне десятно,сотка бы вернее,
звучат слова ватно,хочется сильнее,
расположить знатно,где нибудь в Брунее,
но места там платно,как и в той Гвинее!

Стук треклятый дятла,долбит он усердно,
где то непонятно,но дереву безвредно,
или даже пользу,стуком он привносит,
в животе бурчало,где червя там носит!

И он не расстался,клюв всего важнее,
вот достанет завтрак,станет он нежнее,
стуком бить под кору,где червяк таился,
избежал от мору,но где то засветился!

И теперь тот дятел,долбит без умолку,
он как будто спятил,выдолбил уж полку,
ему бы малость масел,капнуть на холку,
он бы не дубасил дерево без толку!

..................
ВСЁ МОЁ!ОТДУШИНА
Интернет – такая штука,
Он свободу любит, сс.ка!

Вседозволенность, свобода –
Вот отдушка для народа…
Справные мещанеЖитейское!
Возникло,поди по фильму,
а может иначе,книги перебирал,
стопку читающей соседке отнёс!
А тут спорят молодые
на почве философии,
ну я им примерно это брякнул прозой
из нескольких фраз и к себе ушёл!
                    0
=Кто кормит,тот и диктует!
Услышал я однажды,
Кто за столом тусует,
не повторяет дважды!

Тот значит самый важный
и вам своё рисует,
и с ним даже отважный,
всегда во всём рискует!
                 1
На ней костюмчик пляжный,
она при нём мозгует,
Навстречу серомяжный,
она любя его пакует!

Подаст и спирт бадяжный,
в словах его пестует,
а он мудак коряжный,
и она с ним балует!

И вот уже семейка,
пока он самый важный,
её свистит жалейка,
и он уже гаражный!
Ё!
Тут я пошёл на кухню обратно,
сегодня пятница,вечерний запой!
Пятница располагает к выпивке,
если других интересов не намечено!
Я тоже выпил пару пиал куриного бульона,
после бутерброда с маслом,
жена заметила:
-Всё масло не съедай,я не для этого его купила!
А оно дешёвое из Ленты по 38 рэ,
да короче вкусный маргарин!
Тут решил чаю налить,а на плите таган,
с бульоном от целой курицы по акции
116 рэ за кг.на 200 вытянула по деньгам!
А я коммуналку не оплатил и решил не побираться,
а мне свет отрезали,зато я куриный бульон,
аж две пиалы в наслаждение выпил
под мягкий круглый хлеб!
Теперь можно и у компьютера отдохнуть!
Время 0-12,самая чертовщина,
включу ка я телевизор,на кухне про Афоню смотрел,
на Дом кино,фильм не помню как называется,
но смотрел его множество раз,да и все видели!
Тётка у него в деревне упокоилась,а он все
Леонову на фото показывает,каждый раз одно и тоже,
дескать не старая была и не пишет ей негодник,
а там дочка генерала влюбилась в него,
у неё брат в запасных был,а дальше я помню фильм
также,что то у самолёта встретятся!
Короче про любовь!
Закусил на кухне,стихи писать расхотелось,
пойду спать,а то завтра суббота,слуги отдыхают
коммунальные,приставать не будут,
коль на пятницу не пришли!
Устроили тут царство слуг для слуг,
а остальные им по барабану
и сдружиться не дают похожим и прохожим,
те не грамотные в юриспруденции
и создать кроме банды ничего не могут!
А банды как известно ОБЭП раскрывает
и рассаживает по лавкам провинившихся!
Включу ка я телевизор!
Хоп,не включается.,света то нет,отрезали,
а на телефоне стекло треснуто и телевизор
лишь в пол экрана!
Обойдусь и без телевизора!
Может приставы заберут,если понравится,
а чё марки Горизонт,отечественный,
поди сейчас дорого стоит,ему всего каких то 23 года,
как новый показывает с приставкой на соплях,
спаял как то на досуге,чуть тронешь,полосит,
а не трогаешь,показывает как у Абдулова!
Сегодня ходил в магазин,нога в суставе
опять опухла,но лапка не пухнет и то ладно!
Плохо что красные прожилки на припухлости образовались,
поди сосуды лопнули,но может пройдёт!
Две лампочки по 127 вольт от преобразователя
светят тускло,но экран монитора помогает,
видно где сижу,пишу вот,значит клавиатура
тоже видна,а это уже достижение науки и техники!
Тут где то видел у себя бухту мягкого провода,
запитаюсь от соседа,у которого пока не отрезали
свет и его поддержу сигаретами и чаем,
а как у него отрежут,так вместе пойдём
в супер маркет большой,писать на лавке
в свои планшеты и отправлять в интернет
пасквили на хороших в принципе людей
заигравшихся в порядок и чистоту
на деньги от своих рабов бессловесных!
Всё хватит писать,не тот дух посетил,
в расслабухе от куриного бульона!
А ведь жить то мы стали намного богаче,
чем раньше жили,только деньги распределяют
не по божески!
Съёл Мельдоний и работай,если свои
приняли на работу гне крайним,а к чужим не суйся,
на них законов нет,как и контроля за исполнением,
или они его стороной обходят как столб!
Под Мельдоний любая работа не в тягость,
даже самая тяжёлая и мало оплачиваемая
из за своей тяжести!
Особенно меня поражает зарплата тех,
кто чужие харчки убирает и моет за засранцами!
А ведь Золотарь на Руси всегда был самым
оплачиваемым,как сейчас сантехник поди
и электрик,которым внушают,что виноваты
не плательщики и негде взять денег на зарплату!
Да зарплату главбуха разделите на весь коллектив
и всем хватит,всё одно не честно считают,
а как надо начальнику ОК по поручению
от владеющего фирмой добытчика,или же дармоеда
взятки дающего,или взятки берущего!
Хорошо вот я взятки не даю и взятки не беру,
но вот плохо что без денег и болезный!
А может тоже Мельдоний попробовать?
Справные мещанеПредложения!
Согласен редактировать ваши стихи за ваши деньги
и публиковать ваши как свои бесплатно!
С уважением!
Справные мещанеДанники и дармоеды!
Данники - горожане!
-Купите болт на сувениры!

А у меня свет отрезали,за не своевременную оплату  жилища!
Пришли и откусили,а меня попросили настойчиво подписать
предписание правда без подписи и печати!
Да я подписал в темноте!
Потом ушли,я к окну и лупу к очкам в придачу,
читаю,там написано чтобы я освободил балкон,
портит внешний облик!
Да у меня там всего то три лёгких ящика
лампочек для освещения и несколько
пустых корпусов от компьютеров,а всё
для того,чтобы не ограбили через балкон,
было такое однажды,работник ТТУ
с сотоварищами учинили разбой,
пока я пьяным спал!
Жене,детей напугали,да я предъявлял
им за 19 банок дорогого импортного кофе
и требовал денег,дети были маленькие,
нанимал дом работницу на свою тупую голову
из детдомовских сорви голов!
Свет то отключили ладно,
а вот с балконом по сложнее будет,
тем более моё кресло кровать в коридоре
у окна и четыре ящика мышек для запаса
неликвидных,я расстроился!
Нога,вроде опухоль спала и я с палочкой на улицу!
Чай у меня оставался зелёный из поддельных,
я выпил с эуфиллином и меня понесло!
Сходил к Горилке,там перекопано всё,тротуар чинят!
От чая Аро и кетчупа Чесночного к фаршу
у меня вместо туго срача образовался понос!
Я уверенно облегчился в туалете и на улицу!
Пока ходил,полторы сотни добыл,как и язвительных
усмешек и слов:-Иди работай!
Дали полтинник в хлебном,где по 17 хлеб,продавщица,
хотя я её не просил,просто рассказывал!
сотку я до стрелял!
Сходил в сниженку,купил две пачки сигарет по 63 рэ!
После чего я домой и меня приспичило сильно!
А туалет занят,я пока возле туалета крутился и
извивался,у меня так везде надавило,что я было
кинулся к раковине облегчиться по лёгкому хотя бы
с опаской думая о штанах,что то брызнуло!
Но туалет открылся и меня пустили,я бегом,
там смотрю бумагу забыли,я присел и сразу!
Смотрю на трусах три пятна блестят,я давай бумагой
вытирать,а там сперма!
Я так удивился,но всё усердно промокнул!
Ну,думаю,вот это перетерпел,так перетерпел!
Первый раз в жизни такое,наверное бумажка на столе
с предписанием заколдованная!
Сходил,лишнюю воду выдавил из себя и опять
ушёл на улицу!
Трактора по тротуару грунт убирают!
Я к Эмилю к его машине стал,сотку на стрелял
с предложением купить болт,который я завернул
в красную бумажку из наркоцентра листовку!
С нижего Новгорода двое дали,один из них Антон
и я подумал о том что Антон Павлович Чехов помагает,
вернее дух от него Чехонте,потом стал у двери
в Журавель,где надпись,Закрыто,та ничего не перепало
и обратно в магазин,купил пачку чая по 59 рэ,
сосед поддержал мелочью 17 рэ
и опять пачку сигарет по 63,те уже искурены предыдущие!
Тут уже жена пришла с фирмы и на моём месте отдыхает!
Я присел за компьютер,а света нет,
я подключил аккумулятор к преобразователю
он нудно так зумерит,а я сижу пишу и поглядываю
как убывает электричество,впору ветряк ставь
на подзарядку,так трещать будет и шуметь!
Тут я вспомнил что сегодня ещё ничего не ел,
но что то не хочется и злоба на администрацию
меня задевающую образовалась сама собой!
Тут я вспомнил своё предсказание о том что
во всём городе Самара не будет света
из за стихийного бедствия целых две недели,
но вот когда это будет,я уже забыл!
А может трансформатор понижающий
пыхнет из за масла веретённого вместо
нужного в него,я тоже не помню,
но факт предсказания остаётся фактом
и при том не оспоримым,а мне его подтверждать
и оспаривать ни к чему,я сижу без света
в неких воспитательных целях,поди от
некого похмельного Коровкина с коровьей
фамилией!
Толи Буренкова,толи Бурякова,или Бурёнкин,
но что то с коровой связано,как там
у классика с лошадиной фамилией произошло!
История повторяется,меня начинают трогать
опять покусывать в насмешку!
Так сын руку ломал,две недели на больничном был,
оказалось перебит сухо жил и нерва и опухание сильное,
жилы потянул,когда неловко бочку ворочал!
И так что вынуждают пенсию оформлять,
чтобы её же и забирать обратно разными
выплатами коммунальных услуг!
Наверное против председателя правительства
начинают исподволь действия подпольщики хреновы
при должностях!
И что обидно,я слугам свою пенсию оставляю,
целых два года не получаю,а они всё пытаются
уязвить в мелочах бытовых!
Но предписание им не подписано осмотрительно,
вроде он ни при чём,подчинённые шалят!
Да как бы не так!
Сижу пишу,нога распухла опять,рано я вышел
на улицу,завтра балконом займусь,
антенное хозяйство в порядок приводить!
Написал,злоба сама по себе улетучилась
и тут я вспомнил про вампиров лезущих
в аппарат управления,чтобы подпитываться
от ненависти людской к ним!
Наверное такие засели между нормальными
людьми,а тут как ветрище дунет,опять
не до меня будет,потому что солнце приходиться
сдерживать от активности!
Но это уже бред,но бред шутливый!
До социальных выплат людям не имущим ходу нет,
на своих сценичных потрачено с лихвой!
Я не бедный,а лишь в затянувшихся
временных трудностях с рассудком заодно!
Сегодня подготовленные для судебных разбирательств
бумаг колограмм сто с лишком вынесли на помойку
сами дети,чтобы общественный коридор,
выглядел опрятнее!
Якобы сосед с оперативного жилья жаловался,
что не может сделать ремонт в таком бардаке,
ободрал обои,чтобы не сдали на проком в аренду,
а сам улетучился на постоянное место жительства!
А меня бумаг не будет в случае чего,а у них
предписания и уведомления на случай подготовленный!
Я то далеко вижу и всегда был готов к неожиданностям,
а теперь видимо устарел и расклеился с болезнями
вполне здорового внешне,но внутренне уже никудышнего
простолюдина!
Кстати,африканцы говорят что не притязательные люди!
Может ими заселить Россию,коли свои придурошные
и злодеи через одного?!
Тут про климатическое оружие в телевизоре болтают,
наверное для сокрытия и отвлечения от торсионного
и под воздействие на мозговую деятельность у людей
всяческие болячки периодами возникают!
Сначала нездоровье,потом облава и опять нездоровье,
только выздоравливаешь,тут же реагируют быстро
и уверенно в чистке места для возврата старой
прогнившей системы для оболваненных людей!
Всё,аккумулятор садится,буду закруглять,
куда успею отправить,на том и остановлюсь!
Завтра постараюсь болт не продавать,
если получится у меня что другое!

м